Антилатынина

Превратности беспристрастности

Руку заставили потянуться «к перу, перо к бумаге» две прочитанные статьи и нынешний постюбилей: 201-я годовщина взятия Парижа силами антифранцузской коалиции.

Брат Наполеона Жозеф и три императорских маршала (Мортье, Монсей и Мармон) защищались хорошо, но недолго. Да и что они могли сделать со своими тридцатью тысячами солдат против 155 000 русских, австрийцев и немцев? Только сдаться. Что они и сделали 18 (30) марта 1814 года. Ровно через 550 дней после того, как торжествующий Наполеон вступил в Москву. После чего Москва была загажена, разграблена и сгорела.

Парижских официантов в 1814-м ожидала ломка языка при освоении непроизносимого русского слова «Быстро!», а самих парижан — изумление от того, с какой скоростью союзнические офицеры истребляли французские вина. И больше ничего: никаких пожаров и никакого конского навоза в Нотр-Даме. Даже за выпитое офицерами в долг вино в 1818 году заплатил командир русского оккупационного корпуса граф Михаил Воронцов, «один за всех».

А вот русских ожидал очередной кризис самовосприятия и мировосприятия. Спустя 17 лет после парижских попоек, участник войны и очень неплохой исторический романист Михаил Загоскин определил саму суть этого кризиса как «беспристрастие»: «Беспристрастие есть добродетель людей истинно просвещенных; и вот почему некоторые русские, желающие казаться просвещенными, стараются всячески унижать все отечественное, и чтоб доказать свое европейское беспристрастие, готовы спорить с иностранцем, если он вздумает похвалить что-нибудь русское». Так рассуждает Сурский, один из героев романа Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году».

Доказательства? Пожалуйста! Сурский продолжает: «если Бог поможет нам истребить французскую армию, если из этого ополчения всей Европы уцелеют только несколько тысяч… Но что я говорю? если одна только рота французских солдат выйдет из России, то и тогда французы станут говорить и печатать, что эта „горсть бесстрашных“, этот „священный легион“ не бежал, а спокойно отступил на зимние квартиры и что во время бессмертной своей ретирады беспрестанно бил большую русскую армию; и нет сомнения, что в этом хвастовстве им помогут русские, которые станут повторять вслед за ними, что климат, недостаток, стечение различных обстоятельств, одним словом, все, только не русские штыки, заставило отступить французскую армию».

Роман устарел, а вот описанная ситуация осталась в русском миропонимании на века. Порой приводя к формированию блестящих интеллектуальных дискуссионных полотен, вроде западничества и славянофильства 40-х годов 19 века. Но в двадцатом веке чаще являлась источником репрессий — только «политика коренизации» (20-е годы) или «кампания борьбы с космополитизмом» (1948−1953 гг.) чего стоят!

Естественно, что на этом полотне бесконечных метаний самоидентификации и русской души, и русского общества основные мазки налагаются кистью истории. Именно ею определяется форма и содержание существования человека и человеческих обществ. Поэтому и полотно такое мрачное, ведь «история — это практически всего лишь журнал регистрации преступлений, глупостей и несчастий человечества». И тут с сэром Эдуардом Гиббоном не поспоришь. Зато этот «журнал регистрации» можно и следует использовать для предотвращения будущих бед (если таковое возможно). Если, подобно Гиббону, писать историю полно, хладнокровно и действительно беспристрастно. Иначе это уже будет не «книга жизни», не наука, а не более чем простая «точка зрения». Поскольку мир большой, но Гиббонов мало, то и господствуют в наших душах эти самые «точки зрения». Не всегда (ой, как не всегда!) грамотные, но претендующие на универсальность и навязываемые и душе, и обществу.

И это оружие в нынешнем мире, одно из самых страшных. Ведь человек мыслит не словами, а образами. Скорее даже фреймами (цельными информационными блоками), которые и создают представление о мировом порядке. Причем не только у индивида, но и у общества в целом. Отсюда и конечная цель любой политико-идеологической борьбы: чей фрейм победит - на того человек (общество) и работать будет. За это и воевать пойдет.

Человек, конечно, волен выбирать — но это только так кажется. На самом деле «образы мира» навязываются индивидуальному сознанию воспитанием, обучением, верой, внешними раздражителями. Короче — мощной машиной политического внушения. И благо, если фрейм «полный, хладнокровный и беспристрастный», но благо — это вообще редкость. Особенно в отношении беспристрастности.

Все, о чем будет дальше — это описание просто «оргии пристрастнсти», направленной на массовое сознание. Пристрастности, из которой просто торчит политический заказ. В этом нет ничего страшного, поскольку человек — это «животное политическое» (Аристотель), и стремление любого такого животного публично высказать свое политическое кредо, предложить «свой фрейм», является его естественным желанием и естественным правом. Такое желание, когда оно исполнено, чаще всего не вызывает эмоций у окружающих. Порой вызывает — от восхищения до идиосинкразии, переходящей в отвращение.

Последнее состояние, по моему мнению (оно личное, и я на нем не настаиваю) возникает в двух случаях. Во-первых, когда фрейм, нет — даже не безграмотен. Когда он малограмотен, и является тем самым «полузнанием», которое, по выражению Льва Николаевича Гумилева, «следует за развитием науки, как гиена за львом». И, второе, когда он направлен на унижение, на «беспристрастность», но в том, загоскинском смысле. Короче — когда он предельно пристрастен. Вплоть до полного отрицания альтернатив.

Не так давно свой «исторический фрейм» предложила Юлия Леонидовна Латынина, очень качественный литератор и более чем пристойный журналист. Да, оппозиционер, но это ее право. Да, либертианка, но это скорее ее беда, а не преступление. Да, ниспровергатель предложенных истин, но в условиях нынешней России это может быть и ее достоинство. Но вот полузнание и «беспристрастность a la Zagoskin»…

Итак, статьи «Византия: идеальная катастрофа» (Новая Газета, № 14 от 11.02.2015) и «О доверии и вероломстве» (от 21.02.2015).

Объектом критики этого медиа-дуплета выбрано то, что Латынина называет новой национальной идеей России: «Мы — наследники духовно богатой Византии!». Великой наследницы и продолжательницы Римской Империи, более тысячи лет властвовавшей над землями Юго-Восточной Европы и Малой Азии.

Хотя идея не нова. Настолько не нова, что еще в 15 веке позволила московскому Великому Князю Ивану III стать владельцем и византийского герба, и византийской идеологии, и византийского дворцового церемониала. И все по праву — как мужу Софьи, племянницы последнего византийского императора, погибшего в борьбе с турками. Более того, своего внука и наследника Дмитрия он в 1492 году венчал как царя, «цезаря». Поскольку в византийской иерархии выше цезаря стоял только император, не будет особой смелостью предположить, что себя, любимого, Иван рассматривал именно как императора. Недаром он первым в истории России широко стал использовать титул «самодержца», кальку с «автократор», греческого обозначения византийских императоров.

Так что насчет новизны «идеи византийской преемственности» Юлия Латынина явно поспешила. Как, впрочем, и насчет самой национальной идеи. В условиях кризиса, а Россия сейчас находится именно в условиях стимулированного кризиса, национальная идея любого государства сводится к одному слову: «Выжить!». Поскольку сама национальная идея — это то, ради чего активная часть населения готова идти в бой. А пассивную часть оного в этот бой готовы погнать. За византийские лозунги никто между Курском и Магаданом ни умирать, ни заставлять умирать, насколько я понимаю, не собирается.

Но чем, в таком случае, является тезис «преемственности от Византии» в системе современной идеологии и исторической мифологии России? Не сомневаюсь — одним из базовых информационных образов-фреймов, который позволяет отделить образ своей страны от ряда подобных с целью следования собственному пути исторического развития. Или воспрепятствованию такому следованию.

Юлия Латынина препятствует. И это ее право, как «человека разумного», вслед за Рене Декартом «все подвергать сомнению». В случае полноценного и всестороннего использования источников и способности к анализу и, что не менее важно, синтезу информации результаты такого «сомнения» могут вызывать только интерес и интеллектуальную оценку. В случае же, если «сомнение» использует тщательно подобранные и отретушированные источники, а аналитическая метода заточена на заранее определенный результат, то человек (тот самый, который «разумный») повращается уже в аристотелевское «политическое животное», и его выводы подлежат уже оценке моральной и, опять-таки, политической.

И что же Юлия Леонидовна? Она задается вопросом: «мы правда хотим быть похожими на Византию?». И ответ на этот вопрос у нее уже предопределен. Хотя доказательства этого ответа вызывают оторопь.

Как гиена за львом

В первой из своих статей Латынина ставит целью доказать, что Византийская империя — это «уникальный пример деградации некогда свободной и процветающей цивилизации, не оставившей после себя ничего». Почему?

Первое. Пани Юлия убеждена, что «страны „Византия“ никогда не существовало. Страна, которая существовала, называлась Римская империя, или империя ромеев», а само название «Византия» — «это бранная кличка, придуманная франками» Карла Великого в канун принятия им титула «императора Запада».

Интересно, а знает ли она, что при таком подходе не существовало Киевской Руси (была просто «Русь»), Турецкой империи (была «Оттоманская Порта») или даже современной Англии (есть «Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии»)? Кстати, «немцев» тоже не существует, есть «аллеманы» и «дойчи», по незнанию названые римлянами «германцами». История названия народов и стран и собственно сама история этих стран — это два автономных исследовательских поля.

Ну, уж о зловещих кознях франков, придумавших обидную кличку — остается только руками развести! Название «Византийская» для Восточной Римской Империи, сформировавшийся как суверенный субъект в 395 году (после этого времени попыток объединения уже не предпринималось), предложено немцем Иеронимом Вольфом. В 1558 году во вступительной статье к двухтомнику «Corpus Historiæ Byzantinæ, a collection of historical sources», через 758 лет после коронации Карла императорской короной. Первоначально само слово «византиец», «Византия» было пейоративом — словосочетанием, означавшим негативную оценку явления (как «боши» о немцах, «лягушатники» о французах или «москали» о русских). Но уже после выхода в свет монументального трехтомника «Hystoria Byzantina» Шарля Дюканжа в 1680 году название стало общеупотребительным в европейской науке. Таким и осталось.

Так что, оставьте в покое франков-каролингов — у них своих грехов хватает. Тем более, что Карл Великий совсем не горел желанием обретать титул императора Запада. «В то время (800 г. — А.Г.) он получил звание императора, к чему имел сначала такое отвращение, что, по его уверению, не пошел бы в тот день в церковь, несмотря на высокоторжественность праздника Рождества, если бы мог предвидеть намерение первосвятителя (римского папы Льва III — А.Г.)» (Эгингард. Жизнь Карла Великого, императора). Карла можно понять — за признание своего титула он впоследствии был вынужден отдать императору Византии Михаилу I всю Северо-Восточную Адриатику (Далмацию и Венецию), незадолго до этого отбитую у авар.

Дороговато получилось, да и помогло не очень. Уже спустя чуть более 150 лет (в 968 году) византийский император Никифор II доводил до бешенства посла западного императора Оттона I. Своими сентенциями о том, что «особенно невозможно вынести совершенно неслыханную вещь, что он (Оттон — А.Г.) называет себя императором» (Лиутпранд. Посольство в Константинополь, XXV).

Второе. Юлия Латынина убеждена, что самое поразительное в Византии то, «что, имея непрерывную историческую преемственность от греков и римлян, разговаривая на том же языке, на котором писали Платон и Аристотель, пользуясь великолепным наследием римского права, являясь прямым продолжением Римской империи, — оно не создало, по большому счету, ни-че-го».

Вот это да! Латынина радуется, что может читать «Речные заводи» (Китай, 14 век), «Хайке Моногатари» (Япония, 13 век), «Беовульфа» (Англия, 8 век), «Песнь о Нибелунгах» (Германия, 12 век), Эшенбаха (Германия, 13 век) да Григория Турского (Франция, 6 век), а вот «из византийского наследия, если ты не специалист, читать нечего».

А Вы, Юлия Леонидовна, попробуйте! Хотя бы Прокопия Кесарийского (время того же Григория Турского): три неимоверных истории войн (с персами, гетами и вандалами), панегирик с архитектурным уклоном «О постройках» и, как контрольный «поцелуй в голову», бесконечно смелая «Тайная история». Написать книгу с целью, что бы тем, что бы «кто в будущие времена окажется тираном, станет вполне очевидным, что им самим никак не избегнуть кары за собственные прегрешения…, а кроме того, их дела и нравы тоже окажутся навеки запечатленными, вследствие чего они, возможно, с большим опасением станут совершать свои беззакония» (Прокопий. Тайная история. 1, 8). А после этого — 29 глав беспощадного рассказа о преступлениях царственной четы Юстиниана и Феодоры! Способен ли был на такое законопослушный епископ из Тура и будущий святой? Сомневаюсь…

А ведь в 6 веке жил еще и Марцеллин Комит, и Иешуа Стилит, и Евагрий Схоластик, и Иордан, Захарий Митиленский, и Иоанн Малала. И даже гений краткости, неизвестный автор «Анонима Валуа».

Хочется любовной драмы — возьмите «Эфиопику» Андрея Гелиодора. Хочется умного женского творчества — возьмите «Алексиаду» Анны Комниной. Хочется умных стихов — возьмите «Аллегории к Гомеру» Иоанна Цеца (10 000 стихов, больше чем в «Беовульфе»). Захотелось энциклопедических знаний — возьмите Пселла или Константина Багрянородного. А захочется понять: что такое византийская литература в целом — возьмите «Мириобиблион» патриарха Фотия (279 глав о литературе и литераторах). Возьмите в руки хотя бы что-нибудь, только не говорите о «чудовищном падении интеллекта общества, суммы знаний, философии, человеческого достоинства…».

Третье. Латынина убеждена, что «империя ромеев так никогда и не выработала механизм легитимной смены власти». Отсюда — сплошная резня, рефреном проходящая через всю историю восточноримской империи.

Доказательства? Пожалуйста! «Константин Великий казнил своих племянников — Лициниана и Криспа; затем он убил жену. Власть над империей он оставил трем своим сыновьям: Константину, Констанцию и Константу. Первым актом новых цезарей было убийство двоих своих сводных дядьев вместе с их тремя сыновьями. Затем убили обоих зятьев Константина. Затем один из братьев, Констант, убил другого, Константина, затем Константа убил узурпатор Магненций; затем оставшийся в живых Констанций убил Магненция». И так далее…

Ну, во-первых, все гораздо хуже. Крисп был не племянником, а сыном Константина Великого, талантливым сыном. И свою жену, Фаусту, Константин убил именно за то, что она оклеветала своего пасынка, то есть — за дело. Во-вторых, Константин, как и Магненций — это эпоха еще единой римской империи, а не Византийской.

А в-третьих, убийства при смене власти — это естественный порядок вещей в любом государстве. Список Латыниной можно продолжать и дополнять. Константину VI выкололи глаза по приказу матери (797 год). Льва V изрубили на куски заговорщики в церкви (820 год). Михаила II зарубил его соправитель, ставший очень славным императором Василий из Македонии (867 год). Роман II умер то ли от сексуального «передоза», то ли его просто отравила жена (963 год), а Никифору II отрезали голову в спальне (969 год).

Но означает ли это, что Латынина права, отказывая Византии в наличии механизма законной передачи власти, в отличие от франков и норманнов, у которых уже «к XI веку быстро выработали на удивление четкие механизмы легитимности власти»? Да побойтесь Бога. То, что пани Юлия называет европейским «четким механизмом» — это не более, чем тривиальная примогенитура (наследование по праву первородства). Французам просто повезло, и это везение с краткостью истинного таланта описал Морис Дрюон: «В течение 327 лет, …со времени избрания Гуго Капета (987 г. — А.Г.) вплоть до смерти Филиппа Красивого (1314 г. — А.Г.), на французском престоле сменилось всего лишь одиннадцать королей, и каждый оставлял после себя сына, будущего наследника престола. Словно сама судьба благословила эту династию на длительное царствование! Из одиннадцати королей мы можем назвать лишь двоих, чье владычество длилось менее 15 лет (это сам Гуго Капет и Людовик VIII Лев — А.Г.)» (М.Дрюон. Негоже лилиям прясть, пролог). Но следует добавить, что как только благословение Божье прекратилось на сыновьях Филиппа Красивого и французы были вынуждены всерьез заняться теорией престолонаследия, то тут же был отравлен младенец-наследник (Людовик Посмертный), «салическим законом» были отстранены от наследования женщины, сменилась династия и страна была буквально загнана в Столетнюю Войну. Да уж, механизм.

Хотя, если не нравится примогенитура, европейская история может предложить «порнократию», в условиях которой шестьдесят лет (904−963) жила Центральная Италия. Когда три женщины облегченного поведения (мать и две дочери) возводили на папский престол своих любовников, сыновей, внуков. В общей сложности — 12 римских понтификов!

У византийских императоров был другой подход, о котором Латынина, вероятно, не знает. Начиная с конца 8 века практически каждый император назначал себе соправителя (чаще всего — сына), что и обеспечивало более или менее мирную передачу власти. Это если, конечно, соправитель-сын-наследник не складывал голову вместе с отцом: уже упомянутый Лев V был убит вместе с сыном-соправителем Константином Симбатом. Так что, какая из моделей более эффективная — византийская или французская — надо еще очень тщательно оценивать. Во всяком случае, столетних династических войн (а в Европе она была именно таковой) в Византии не было.

Есть еще и четвертое, и пятое, и шестое… И все на том же уровне анализа. Вообще-то обе статьи удивительные. К какому бы то ни было месту в тексте ни подвести курсор — обязательно наткнешься на постулат либо источниковедчески неполноценный, либо откровенно пристрастный по выводам. И тогда, вспоминая Плутарха («признак недоброжелательного характера историка — стремление из двух или многих версий рассказа всегда отдавать предпочтение той, которая изображает исторического деятеля в более мрачном свете») возникает, м-м-м, устойчивое ощущение недоброжелательного характера самой Латыниной. Во всяком случае — по отношению к Византии. А по отношению к науке истории — ощущение того самого «полузнания». Которое «как гиена за львом…».

Но «вишенку на торте» недоброжелательности Юлий Леонидовна приготовила в конце «Идеальной катастрофы» и второй статье своего дуплета.

В конце первой из статей Латынинна приводит грандиозный аргумент порочности Византийской империи: оказывается она пала!

«Империя ромеев — исчезла. Это поразительный, почти небывалый случай исчезновения государства, которое было расположено не где-то там, на задворках, а посередине мира, в живом контакте со всеми существующими культурами… Империя ромеев рухнула с концами — и в Лету. Уникальный пример деградации…». Ну что же. Остается предположить, что падение королевства Одоакра в 5 веке, отстготского королевства в Италии в 6-м, королевства Само в 7-м, вестготского королевства в 8-м, аварского каганата в 9-м, хазарского каганата в 10-м, англо-саксонского королевства в 11-м и десятки подобных эпизодов европейской истории прошли мимо исторического сознания Латыниной. Зато с оргиастическим наслаждением там запечатлелось «поразительная легкость» разрушения Византии европейскими крестоносцами в 1204 году.

Зря, кстати, запечатлелась. Латынина даже не задумалась о том, что исторический потенциал Византии оказался столь высок, что она, единственная в средневековой истории, оказалась в состоянии восстановиться, и просуществовать еще 192 года. В 1261 году достаточно анекдотичная Латинская империя (созданная крестоносцами в Константинополе) еле унесла ноги от восьмисот бойцов Алексия Стратигопула, которые случайно зашли в город и «взявши за ноги», сбросили со стены единственного (!) воина, охранявшего ворота города. Последний латинский император Балдуин II бежал так быстро, что даже забыл прихватить с собой знаки своей власти: «это были калиптра (тип короны — А.Г.), устроенная на латинский манер, украшенная жемчугом и с рубином наверху, червленая императорская обувь и меч, покрытый червленым шелковым чехлом» (Григорий Акрополит. Летопись, 87).

А в остальном пани Юлия права. Византийская империя действительно пала. В 1453 году крохотное государство, чьи границы были видны с высоты городских стен, было взято штурмом войском тюркских османов, владевших к тому времени всей Малой Азией и Балканами.

У истории нет одного цвета

Что же в итоге? Ну, Не нравится Юлии Леонидовне Латыниной! Почему? Ведь принимать всерьез ее исторический, простите, анализ — это просто не уважать ни себя, ни историю. Может дело в каких-то морально-этических категориях? Потому что следующий пассаж Латыниной связан именно с ними. В статье «О доверии и вероломстве» она рассказывает историю о битве при Чивитате в 1053 году.

Фабула рассказчика (но не суть события) такова. Бедные, но благородные потомки викингов из Северной Франции, прозванные норманнами, бесстрашно выступили против могущественной коалиции двух империй — византийской и Западной (Германской), поддержавших римского папу Льва IX. Они вывели на бой все свое мужское норманнов население в Италии и победили. Победили потому, что выступили единым фронтом. «Другое дело — их противники. Две империи — ромеев и германцев — впервые выступили против общего врага, но как только Константинополь увидел, какое войско собралось против норманнов, умно рассудил, что коалиции собираются для того, чтобы подставить под удар общего врага не себя, а партнера по коалиции. Это была такая военная хитрость: ведь только дураки ломятся и побеждают, а умные интригуют, разводят и обманывают». Короче — византийское войско не явилось. Однако история наказывает злодеев, и уже через год римский кардинал Гумберт приехал в Константинополь и предал анафеме патриарха Михаила Керулария. Так произошел Великий Раскол христианской церкви… А норманны в итоге благородно захватили все владения Византии в Италии и создали свое герцогство (в Апулии), а потом и королевство (в Сицилии).

Красиво? Красиво! Но не совсем верно. Норманны совсем не были паиньками — это прямые потомки тех викингов, по поводу которых еще две сотни лет назад Европа молилась: «A furore Normannorum libera nos, Domine» (От неистовства норманнов избави нас, Боже). И два века жизни во Франции их нравы не изменили. Современник писал о них: «Род этот самый коварный, вред приносящий усердно, ищущий как бы обогатиться за счет других, а не от отеческих полей. Жаждут они и жадны до прибытка и власти, лицемерны и лживы во всем, но между щедростью и скупостью пребывают в среднем течении реки. Вожди их, однако, бывают весьма щедры, когда стремятся обрести доброе имя. И если только не содержать их в рабстве ярмом правосудия, они — народ самый разнузданный» (Гоффредо Малатерра. Деяния графа Калабрии и Сицилии Рожера, и герцога Роберта Гвискара, брата его, 1,1).

В 911 году командир отряда викингов Хрольф Пешеход (тяжелый был, ни одна лошадь не выдерживала) вынудил короля западных франков (будущей Франции) отдать ему северо-запад страны. Так появилось герцогство Нормандия и европейский народ норманнов. Но Нормандия невелика, а аппетиты у норманнов были ого-го! И они двинулись в Италию. Так получилось, что в итоге движение возглавили сыновья мелкого норманнского рыцаря Танкреда д’Готвиль, благо их было двенадцать (семеро в Италии стали герцогами и графами).

Да, это уникальные братья — никто друг друга не убил, что беспрецедентно в средневековой политической истории Европы. Но говорить, что они беззаветно любили друг друга - явное преувеличение. Они, скорее, умели нежно держать друг друга за глотки. Латынина с умилением пишет, что однажды брат герцог Роберт попал в плен (!) к брату графу Рожеру, но дело закончилось не смертью, а «братья обнялись, как Иосиф с Вениамином… и обливаясь слезами, сжимали друг друга в объятиях. Всё что герцог графу раньше обещал, впредь обязался больше не удерживать» (Гоффредо Малатерра. Деяния…, 2, XXVII). Но если бы Юлия сочла нужным прочесть несколько следующих строк, то узнала бы, что обнимашки — обнимашками, а имущество врозь. «Герцог…, лучше запоминавший зло, чем сделанное ему добро, движимый исключительно гневом, забыл о данном брату обещании, пока не получит удовлетворения в нанесённой обиде» (Там же, XXVIII).

Но это дело семейное, а под Чивитате Готвили, особенно Роберт по прозвищу Гвискар (будущий герцог и тот, который «как Иосиф с Вениамином»), действительно, дрались сильно. И победили по праву сильного. Кого? Здесь приходится заметить, что из противников норманнов другой писатель 11 века, Вильгельм Апулийский, высоко оценил только 700 немцев из Швабии, остальных и в грош не ставил, описывая их как «людей недостойных, отбросы Италии, низко их чли итальянцы и поделом». Но и сами итальянцы, сторонники папы Льва, были не лучше: «Многие из итальянцев тех мужество изображая, страх, дрожь, упадок имели своим естеством» (Вильгельм из Апулии. Деяния Роберта Гвискара, книга 2).

Но сейчас не о Гвискаре, а о Латыниной. Так вот, не хочется ее расстраивать, но в битве при Чивитате византийская армия не участвовала не потому, что предала швабов и итальянцев, а потому что и не должна была участвовать. Да, император Константин IX Монмах в то время был союзником Льва, но своя рубашка дороже. А в 1052 году, за год до событий при Чивитате, византийский стратег Михаил Аколуф был вдребезги разгромлен печенегами в битве при Преславе, в Болгарии. И печенежские отряды уже в конце года появились в окрестностях Константинополя. Какая уж тут активность на итальянском фронте военных действий? Отряды отзывались даже из Армянской Киликии, где куда более опасно давили турки-сельджуки.

Вильгельм из Апулии предельно ясно описывает итальянскую политику Византии в тот период: император хотел вывести из Италии норманнов, но «зная, насколько искусны они в деле военном, и силой их не покорить, надеялся он обхитрить их посредством посулов… Он приказал доставить деньги в огромном количестве,… чтобы норманов склонить покинуть пределы Италии, и поспешить за моря, там же обогатиться изрядно на службе империи. Также велел он, если не пожелают уйти они, выкуп, что им был назначен, другим передать, с чьей помощью должен он будет напасть на тех галлов жестоко. Хитрые греков посулы не обманули хитрости (норманнов — А.Г.), и отвечали они, что не уйдут из Апулии, пока её всю не захватят, или пока не придёт войско, более мощное, не разобьёт их и не прогонит» (Вильгельм из Апулии. Деяния Роберта Гвискара, книга 2). Стоит ли удивляться, что вскоре с севера к союзнику императора, римскому первосвященнику, подошло войско из Германии и откуда-то нашлись средства на североитальянских наемников?

Но только где в этой схеме предательство, интрига, развод и обман, в которых Латынина так рьяно и бескомпромиссно упрекает Византию?

В данном случае Юлия Латынина делает ту же ошибку, что и некоторые девушки, считающие, что оргазма не существует на основании личного неудачного опыта. В таких случаях наиболее рациональный совет девушке — попробовать еще раз, только более технично.

Однако наша либертианка пошла иным путем: проанализировав один эпизод (да и то, проанализировав исторически бестолково, простите — неверно) Латынина на его примере убеждает читателя, что в своей попытке вновь обратиться к историческим корням Россия и ее правители «желают подражать не Римской империи, а исчезнувшей, обюрократившейся, растерявшей престиж, знания и силу, не сумевшей отстоять даже право на самоназвание, — «Византии». В то время, когда вот они, рядом, слегка западнее, те, по Латыниной, «романтичные дураки», которые умудрились доказать, что даже «война — это путь рыцарства, доблести и уважения к противнику. И почему-то эти дураки и придумали потом парламент, прогресс и свободу». Даже не упоминая, что у истоков рыцарских идеалов стоит совсем не Европа, а курд Салах-ад-Дин, а у истоков парламентаризма — совсем не Англия, а племенные советы старейшин.

Вообще-то, это последнее дело — унижать историю в процессе унижения политических оппонентов. История не знает одного цвета: в прошлом любого государства вы найдете и Иуду Маккавея, и Иуду Искариота.

А что тогда не любимая, но очень чтимая мной Византия, фрейм которой столь убийственно преподнесла Латынина? Что же, мне было бы гораздо сложнее оспорить (да и не хочется этого делать) оценку греческого профессора Георгия Папагеоргиу: «В течение десяти веков Византия была, можно сказать, ковчегом человеческой культуры. Она была унижена и оклеветана врагами и была предана друзьями. Эта славная империя, как и Господь наш, смирилась до конца и в итоге приняла мученическую кончину. Но основы ее жизни и ее ценности остаются во веки живыми, и она готова явиться, как Сам Господь, всем тем, кто обращается и приближается к ней искренне, с любовью и без предубеждения».

Хотя по-загоскински «беспристрастная» Юлия Латынина пишет, что она «против». Пишет, кстати, кириллицей, одном из величайших наследий, оставленных Византией восточным славянам.

Фото: ZUMAPRESS.com/ Global Look Press