Мурзики революции

А ведь до Шаргунова настоящего бунта в нашей литературе не было.

Я имею в виду не всякий бессмысленный и беспощадный, но октябрь 1993-го.

В двухлетней давности публикации («Код обмана»: «Сноб» № 4, 2011; а кажется, не менее ударной пятилетки минуло) Александр Гаррос, прозаик и журналист, отмечал: в отличие от октября 93-го, август 91-го практически никак не осмыслен, и даже должным образом не отражен в отечественной литературе.

Тут вроде бы напрашивается историческая аналогия: сравните литературные результаты Февральской революции и Октябрьского переворота. Даром, что успешность социальных катаклизмов в 90-е, относительно десятых, получилась зеркальной.

Однако на самом деле и по гамбургскому, мерятся 91-му с 93-м было особо и нечем.

Ибо попытка обнаружить книжную полку, туго набитую сочинениями, посвященным событиям того октября, также выглядит весьма проблематичной.

Хватит пальцев одной руки. Замечательный роман Леонида Юзефовича «Журавли и карлики», однако там баррикадные хроники — не движущийся фон, а статичный задник. Между тем историософские претензии Юзефовича во многом предвосхитили «Красный свет» Максима Кантора, одна из линий которого, фельетонная, посвящена другому русскому бунту — болотным хроникам 2011/12.

Сильный очерк Эдуарда Лимонова «Пчелы, орлы и восстание» из «Анатомии героя» (Лимонов хотел писать о Белом доме книгу, но так и не собрался). Лыком в строку — композиция Наталии Медведевой «Москва — 993» из альбома Russian Trip («Трибунал Наталии Медведевой»).

Множество стихов (выделю, любя и почитая Владимира Бушина, его «Я убит в Белом доме»), сопоставимых в объемах, а главное — в слезоточивом угаре — с публицистикой, долгие годы заполнявшей «патриотические» издания по всему спектру.

Для либералов Октябрь-93 считался многие годы темой негласно табуированной; за весь их разношерстый лагерь отстрелялись мемуарными очерками фигуры довольно маргинальные: Альфред Кох и Валерия Новодворская.

Главный автор темы — разумеется, Александр Проханов. Начиная с «Красно-коричневого», практически в каждом его новом романе (вот тут — действительно, если не книжная полка, то многотомник) назойливыми кам-бэками повторяются сцены белодомовской обороны. Автоплагиат, возведенный в прием, имеет полное право называться лейтмотивом. Тем паче, что в босхианских романах условно «кремлевского» цикла («Господин Гексоген», «Политолог», «Теплоход „Иосиф Бродский“»), мемуары — дальше и больше — приобретает черты не то наркотического трипа, не то постмодернистской былины.

Так — пальцы одной руки и сильнейшая идеологическая детерминированность — было до появления романа Сергея Шаргунова «1993. Семейный портрет на фоне горящего дома» (М., АСТ-Астрель, 2013 г.; мне довелось прочитать его в рукописи).

Сергей, конечно, не закрыл темы, но отстрелялся этим романом за несколько литературных поколений. («Осенью 93-го, хотя было уже поздно, подростком я возвращал долг Советскому Союзу. Убежал из дома, бросился на площадь. (…) Я стою на площади у большого белого здания, словно бы слепленного из пара и дыма, и вокруг — в мороси и дыму — переминается Русь Уходящая» — рассказывал Шаргунов в «Книге без фотографий», вписывая собственный опыт в большую историю и сшивая в мальчишеском сознании две покончившие с собой империи).

Роман этот — новый, закономерный и важный этап в писательской биографии Шаргунова.

Подлинная и какая-то праздничная талантливость молодого писателя сразу не вызывала сомнений, однако лично меня долго смущала интонация — казавшаяся инфантильной и заемной. Как будто юный атлет позирует в качалке на фоне плакатов с экс-мистерами Вселенной.

В «Птичьем гриппе» и «Ура» угадывался Аркадий Гайдар, пропущенный через какой-то звуковой прибамбас, казалось, будто сквозь толщу времени говорит не автор «Судьбы барабанщика» и «Тимура», а кто-то его персонажей — скажем, Коля Колокольчиков. Желающий быть похожим, в свою очередь на Гейку — сына и брата моряков.

В отличной, рельефной и пластичной, «Книге без фотографий», скептика вроде вашего покорного слуги немного напрягал пласт, так сказать, психоаналитический — вождистские комплексы, которые юный мачо не камуфлировал, а демонстрировал, черпая энергию в рифмах собственных поражений. Аналогично и по-комиссарски — в публицистике, собранной «Алгоритмом» в книжку «Битва за воздух свободы».

Другое дело, что весь этот довольно взрывной микс создавал интригу — а куда двинется Шаргунов? Оказалось — назад, но этот кам-бэк стоит всех прежних литературных спринтов. Молодость — недостаток, быстро проходящий, а по тексту нового романа видно, что Сергей, не полагаясь на общее течение жизни, ускорил процесс, вступив в свой «самосуд неожиданной зрелости» (Сергей Гандлевский).

В «Девяносто третьем» изредка попадаются стилистические ляпы, эдакие лобовые мовизмы (не хочу цитировать), продиктованные всё тем же соблазном живописности, но в целом, для подобного объема роман поразительно гармоничен и сбалансирован: композиционно (события 93-го закольцованы 6-ым мая 2012 и узником Болотной), интонационно, но главное — застенчивая поступь автора за сценой, который не навязывает себя ни героям, ни читателю. Не таскает персонажей, как ватных кукол, по историческим заварушкам (чем грешили и Пастернак в «Докторе Живаго» и Алексей Н. Толстой в «Хождении по мукам»). С мотивациями всё ОК, в развороченной противостоянием Москве герои естественно оказываются там, где нужнее: на площади Революции и Смоленской, конечно, у Белого дома и при штурме мэрии, разумеется, на Тверской и у Останкино.

Оно понятно, и высокая традиция, заявленная на уровне названия, не позволяет скатиться в авторский произвол. Виктор Гюго в своем последнем романе прописал матрицу национальных противостояний, а новейшая русская история актуализовала французского романтического мэтра. Впрочем, подзаголовок оттеняет романтический пафос сразу несколькими фольклорными клише — о горящем доме во время наводнения и пр.

Здесь самое время от филологии перейти к историософии.

Действительно, ключевое достоинство романа выходит за рамки чистой литературы. И заключается в том, что «1993» написал не Проханов. (Хотя Сергей испытал сильное влияние Александра Андреевича, что естественно).

«Проханов» тут — псевдоним любого партийного автора.

Литература победила идеологию — ключевой сюжет недавней истории покинул, наконец, посредством Шаргунова-сталкера, походные лагеря патриотов и либералов и переместился «на тот большак, на перекресток».

Шаргунов — писатель, разумеется, не общепримиряющий, а просто молодой и знаменитый.

И, что бы он ни говорил о побеге из дома родительского к Белому дому, Сергея всё равно будут воспринимать вне тогдашней хованщины. Он — не у Останкино, как патриоты, и не на Тверской, как демократы-ельцинисты. А над схваткой и Москвой (в ранних вариантах роман назывался «Война в Москве»).

Надо сказать: и до Шаргунова, в нулевые, былые барьеры ветшали и разрушались. Почти всеобщее согласие по фигуре Солженицына. Попытка организовать аналогичный кворум относительно Иосифа Бродского. Аккуратное единение — со взглядами в разные стороны — вокруг власти в первые путинские годы. Даже пресловутый Белый дом по умолчанию решили считать общенациональной трагедий

Но наступил декабрь 2011-го (русские общественные движения, хоть и стихия, а строго выстраиваются в хронологическом нарративе — август, октябрь, декабрь — в рамках одного исторического цикла). Когда выяснилось, что все фронты сохранились, а походные лагеря — на прежнем месте. Речь даже не о противостоянии Болотной и Поклонной — превращенном в эрегированный символ чистой политтехнологии. В протестных колоннах, как у киплинговского водопоя, мирно соседствовали, а подчас и братались, либерал с националистом, анархист с имперцем… Но, согласно упомянутой матрице, гуманитарная публика вновь раскололась на «либералов» и «государственников» — обе стороны понимали условность и обветшание терминов, но новых идентификаций не приходило.

А вот у Шаргунова узник 6 мая Петя Брянцев продолжает, как умеет, протестное дело деда — Виктора Брянцева — сбежавшего из дома защищать Белый дом в октябре 93-го… И юноша Петр настаивает не на идейной, а семейной причине собственной уличной активности. Кровь как дней связующая нить…

Сергей писал политический роман как семейную хронику. Рискованное смешение жанров имеет, конечно, в русской словесности свою традицию — и ближайшим предшественником Шаргунова тут получается Максим Горький и его роман «Мать» (шаргуновская хроника могла бы называться «Дед»).

Горьковская «очень нужная и своевременная книга» имела лобовые евангельские коннотации; Сергей Шаргунов бэкграундом использует евангелия окарикатуренные — пухлых соцреалистических форсайтов. Эпопеи, возникшие как эпигонские по отношению к «Тихому Дону» (мотивы шолоховского природного физиологизма в эротических и пейзажных сценах, переходящих друг в друга, заметны в «1993»), продолжившиеся семьями журбиных-звонаревых… С сериальным мылом а-ля «Вечный зов» и Евгений Матвеев в финале.

Смерть Виктора Брянцева в романе — это еще и распад влиятельной, производственно-семейной, линии советской литературы, и провожает его и ее Шаргунов с горечью и болью, как близких родственников.

Да и вообще, роман «1993» — во многих отношениях постмодернистский, интертекстуальный, лишенный при этом разрушительной сорокинской иронии и пелевинского радиоактивного стеба. Да вот, собственно, близкий пример: Виктор Брянцев у Шаргунова — это же знакомый нам лирический герой Всеволода Емелина — для которого собственный заурядный быт и семейные проблемы — во многом источник протестной энергии. Пролетарская метафизика (мечты о всеобщем бессмертии, родом из Андрея Платонова и Николая Федорова), естественно вырастающая в его сознании из телевизионных новостей (чуть ли не единственный, кстати, однозначно отрицательный персонаж романа — телевизор), кроссвордов и революционных песен, сообщает короткой жизни историческое и национальное измерение…

Надо сказать, что для литературы общественного напряга и надрыва очень характерно стирание границ между реальностью и ее художественным отображением, кровосмесительная связь прототипов с протагонистами. Чистым документализмом, репортажностью тут не отговориться — они, безусловно, используются, но в качестве вполне литературного инструмента.

Соблазнительно объяснить сей феномен в терминах вульгарного социологизма, смешав их с постмодернистской смертью автора и худлита вообще, но, видимо, объяснение это придется разбавить мыслью о тусовочном характере последних русских протестных движений. Впрочем, почему «последних»? Всё уже было у видного теоретика партийных организаций и партийных литератур Владимира Ленина: «узок круг, страшно далеки»…

У Шаргунова в «1993» есть такой литературный анекдот на фоне штурма московской мэрии:

«(…) — Помповое, — задыхаясь, процедил парень, — это ж помповым бьют…

Вокруг топотали еще множество ног.

— Как будто шампанское открывают, — засмеялся нервным голосом мужчина в косухе и в камуфляжной кепке, поправляя громоздкие очки.

— Тебе лишь бы шампанское хлебать… — сердито ответил кряжистый седобородый человек.

— А, деревенщик… — кисло засмеялся тот, что в косухе. — Чего в деревне не сидится?

— Писатели не ругайтесь! Вместе ж на тот свет! — бросил парень, хватая себя за начес.

— Писатели? — спросил Виктор.

— Это ж Белов Василий, — парень взмахнул указующей рукой. — А вон это — Лимонов".

А вот любопытная деталь и еще одна ассонансная рифма 93-го и 2012-го: волнения сопровождает барышня с бюстами, эдакая свобода на баррикадах. Вернее, по разные их стороны:

6 мая: «Внезапно появились крупные парни в одинаковых белых майках, впереди, тоже в белом, решительно шла сисястая девушка с айпадом в вытянутой руке.

— Сколько тебе заплатили? — заверещала девушка, приближаясь к Алексею, и наводя на него айпад. — Сколько долларов?"

1993: «Грудастая юная девица в зеленой футболке с красной звездой, очевидно, их опора, покачивала двумя темными косицами и излагала звонко:

— А третьего выйдем всем миром! «Трудовая Россия» зовет на народное вече! Заранее решили, за четыре месяца, чтобы каждый мог добраться. Захотим — миллион соберем".

Типажи, известные персонажи и сами авторы мигрируют из текста в текст, где-то укрупненные посредством художественности, где-то сатирически сниженные, но неизменно узнаваемые. У Шаргунова — богатое разнообразие подходов: лидеры волнений 6-го мая 2012 года поданы в плакатной манере (плакат, впрочем, фейсбучный — уже не агитпроп, еще не фотожаба). Тем не менее, перо прозаика осторожничает — не столько «для чистоты отношений», сколько в рассуждении «большое видится на расстоянии»:

«Сергей, похожий на железного дровосека, что-то глухим голосом вещал, жилистый, с обритой головой, в черной ветровке и черных очках. Тут был статный матово-бледный красавец-блондин Алексей в голубой рубашке, с неподвижной, как бы приклеенной улыбкой. Над ними, сдобная рука в бок, в безразмерной сырой футболке с полустертым Че Геварой, высился большой писатель Дмитрий, щурился покрасневшим глазами, довольно утирал усы и кудри, точно бы только из бани».

Плакатность, однако, еще и способ не только смотреть, но и оставаться как бы извне, а не внутри ситуации.

А вот для вождей белодомовской обороны Сергей использует палитру куда богаче: генерал Альберт Макашов — чистая функция, которую не оттеняет хрестоматийная уже беретка и несбывшееся пророчество про «мэров» с «херами». Другой генерал, Руцкой, сделан словно из армейских анекдотов, вперемешку с гуталином. Эдакий сапог, на который наклеены красные глаза и пышные усы. Сапог умеет говорить, но плохо. Интересней зарисован Анпилов — у костра, в окружении приверженцев; сумерки, гитара, «баррикада — дело святое». Не то дедушко Ленин, не то расколоучитель в керженецких лесах, в сочетании со всем известной физиономией Виктора Ивановича полифония получается занятной.

…И еще одна линия, которую бы хотелось выделить особо, когда социальные катаклизмы программируют национальную драму, похмелье — не последствие тревожного праздника, а наступает в унисон с ним. Речь о деградации, унижении и самоуничтожении племени русских мужчин, — беда, которую пока в состоянии диагностировать литература в печальном одиночестве. (Можно назвать «Черную обезьяну» Захара Прилепина, «Информацию» Романа Сенчина, и — особенно — по причине того, что сильный роман прошел как-то мимо критики и дискуссий — «Бета-самца» Дениса Гуцко).

Шаргунов дает нам целый ряд сильных образов (из инженеров-электронщиков при Советском Союзе в электрики «аварийки» в 90-е) и судеб — самого Виктора Брянцева — с его биографией, злой любовью-ревностью, шукшинскими чудачествами, гитарой, инстинктом справедливости и ранним инсультом. Молодого и дурного бандита (точнее, быка) Егора Корнева, сгинувшего, как и не было его; казалось, он и появился на этой земле для того, чтобы соблюсти биологический баланс между убийством коммерса-ювелира и пьяным зачатием сына, которого Егору никогда не увидеть… Махнувшие на все промасленными рукавами работяги за стаканами «Рояля»; вожди, похожие на анимационных героев, даже вместе они, соскребя по сусекам все свои достоинства, оказываются лишены всякой сексуальности, ностальгирующий в постели нефтяник, юный блаженный со станции 43-й километр, а в рифму ему — злой юродивый-лесник, зарезавший козу Асю…

Такая вот галерея пропадающих мужчин огромной и мощной еще страны. Женщины на этом фоне выглядят куда ярче и жизнеспособнее, но это мало утешает.

Рецензия непозволительно затягивается: но и сам роман Сергея Шаргунова «1993. Семейный портрет на фоне горящего дома» представляется не просто литературным событием года, а целой книжной полкой, посвященной тем событиям и людям. Которая, как мы уже убедились, давно существовала в нашем воображении, а теперь пришел мастер и закрепил на видном месте.