Околесица на сцене

В Институте наследия имени Дмитрия Лихачёва состоялось обсуждение современных постановок «Борис Годунов» Константина Богомолова, «Евгений Онегин» Римаса Туминаса, «Онегин» Тимофея Кулябина и «Руслан и Людмила» Дмитрия Чернякова. Больному явлению — уродованию классики — был посвящён отдельный семинар «Право на классику: о границах интерпретации произведений русской классики в театральных спектаклях». Следует заметить, что эксперты не просто критически отзывались о множащихся подобных постановках, но и задавались вопросом: почему государство финансирует такие разрушительные проекты, унижающие классику, искажающие картину Русского мира? Трудно себе представить, чтобы в том же Авиньоне на театральном фестивале не просто с упоением перевирали классику, но и выставляли французов мразью, извращенцами, издевались над француженками так, как Туминас в постановке «Евгения Онегина». На сцене под смешки хамов, произносящий заветную пушкинскую фразу «Татьяна русская душою», показывают на причинное место. Может, у литовок душа находится и там, но у Татьяны Лариной точно гораздо выше!

Пушкинскому идеалу вообще не везёт в компании самовыраженцев. Кандидат филологических наук Анастасия Чернова, анализируя постановку Тимофея Кулябина «Онегин», начинающуюся «с имитации бурного секса под простынёй», не могла сдержать своего раздражения: «Ощущение, что всё происходит в отделении психиатрической больницы. Но при чём тут Онегин?» В спектакле Кулябина, по словам Черновой, Татьяна из «простой целомудренной девушки превращена в фурию», да ещё и курит, Онегин предстаёт зрителям в трусах, а Ольга — в окружении фотографов (!). Что вынесет зритель из подобной интерпретации и для чего она в принципе нужна? Напомню, все театры, даже самые громкие, получают государственную дотацию и находятся в положении, которому завидует весь мир: режиссёр имеет свою постоянную и зависимую от его прихотей труппу, получает деньги на постановку и творит, ни перед кем не отчитываясь.

Почти каждый поход в дорожающие театры столицы вызывает тоскливый вздох: до чего же не хватает традиционной драматургии, внятных сюжетов, идейных исканий, противоборствующих характеров! Пьес, по-простому говоря. Недаром актер и режиссёр Александр Яцко сетовал в интервью ЛГ в ответ на похвалу за роль в инсценировке по самому Достоевскому: «…Если бы это была пьеса, а не инсценировка, когда роль состоит из фрагментов, результат был бы значительно лучше. Я пытаюсь полемизировать с этим и настаиваю на том, что надо ставить пьесы». Но их никто в Москве не хочет ставить: все заняты интерпретациями, прочтениями, самовыражениями, а то и просто — площадными выражениями. В этом смысле новый спектакль Марка Захарова в Ленкоме «Вальпургиева ночь» (18+) по произведениям Венедикта Ерофеева вобрал в себя всё худшее и невнятное, что только возможно при перенесении прозы на подмостки. Гнетёт знание того, что режиссёр ставил спектакли и фильмы по гениальным Островскому и Чехову, по мастеровитым Шварцу и Горину! Почему надо ради эпатажа обращаться к экзистенциальной литературе, к потоку сознания, переходящему в художественный бред?

Название спектакля, как объясняет сам режиссёр, дала одноимённая пьеса Венедикта Ерофеева, но «на самом деле мы использовали в той или иной мере все основные его произведения, включая знаменитую поэму „Москва-Петушки“, „Записки психопата“, дневники писателя и др. Венедикт Ерофеев очень интересный, своеобразный, не похожий ни на кого писатель». Это точно. И на бытовом уровне трактовать его как певца русской пьянки и парадоксального умельца «нахреначить околесицы», как выражается героиня в исполнении Александры Захаровой — сродни преступлению перед литературой. Я далеко не являюсь поклонником этого писателя, но понимаю суть и манеру его творчества, специально перечитал перед спектаклем поэму «Москва-Петушки» — во многом устаревшее, но остроумное и поучительное чтение. Встал вопрос: что добавит к нему захаровское прочтение? Просмотр не дал ни малейшего ответа и вызвал только новые вопросы. Журналисты спрашивали постановщика: зачем, дескать, обратился к произведению, написанному в 1970 году, опубликованному в России только в 1988 году в новооткрытом журнале «Трезвость и культура», вышедшему отдельным изданием в 1990-м с указанием на обложке той же цены, по которой в 1970-е продавалась пол-литровая бутылка водки (3 рубля 62 копейки)?

Захаров ответил обтекаемо: «Венедикт Ерофеев сегодня оказался очень близок мне своей парадоксальностью, своим шокирующим взглядом на многие проблемы, которые, оказывается, продолжают нас волновать… По-моему, это очень интересный писатель нового времени, может быть, даже не до конца оцененный». На мой взгляд, переоценённый — вплоть до памятника на Курском вокзале, откуда он вскоре исчез. Много обращались к поэме и режиссёры. Первым это сделал экспериментальный театр под руководством Вячеслава Спесивцева. Венедикт Ерофеев видел этот спектакль и в интервью программе «Взгляд» отозвался о нем весьма отрицательно. К постановке в Ленкоме, мне кажется, он отнёсся бы ещё хуже. Ведь зачем-то же художник выбирает жанр, архитектонику, лепит героев, ищет стиль повествования. Философ Юлий Шрейдер на пике популярности поэмы в пьяном от крови и разрушения 1993 году определил её как «исток и вершину уже родившегося постмодернистского барокко». Спектакль Марка Захарова — это, конечно, никакое не барокко, а лужковский аляповатый ампир с колоннами лжеклассицизма и башенками псевдоготики. Всё перемешано и лишено драматургии, гармонии, ерофеевского артистизма, как ни странно это говорить про спектакль с хорошими актёрами.

Самое удачное в начале — это кусок из пьесы «Вальпургиева ночь», потому что он уже по задумке автора драматургичен и выстроен. Действие — накануне Первомая в психбольнице:

Доктор. Ваша фамилия, больной?

Гуревич. Гуревич.

Доктор. Значит Гуревич. А чем вы можете подтвердить, что вы Гуревич, а не… Документы какие-нибудь есть при себе?

Гуревич. Никаких документов, я их не люблю. Рене Декарт говорил, что…

Доктор (поправляет очки). Имя-отчество?

Гуревич. Кого? Декарта?..

Дальше идёт, по-моему, придуманное:

Доктор: Национальность (зачем это спрашивать у Гуревича? — А.Б.)

Гуревич: Таджик (смех в зале).

Но, по-моему, ещё смешнее безжалостно выкинутый диалог:

Доктор. И кого вы больше любите, маму или папу? Это для медицины совсем немаловажно.

Гуревич. Больше все-таки папу. Когда мы с ним переплывали Геллеспонт…

Доктор (очкастой Люси). Отметьте у себя. Больше любит папу-еврея, чем русскую маму…

Это бы вызвало взрыв хохота у ленкомовской публики, но Захаров почему-то не воспользовался шансом. Интерпретатор печатно утверждает прямо на программке, что «мы задумали показать творчество Ерофеева как квинтэссенцию некоторых сторон русской жизни, с его помощью заглянуть в наше сознание и подсознание», но его сознательные правки и купюры вызывают недоумение и подсознательное неприятие. Так, Веничка в исполнении актера МХТ Игоря Миркурбанова вполне пристойный литератор средних лет. Побрит, чисто одет (пиджак, рубашка на выпуск), в походке тверд. Рассуждает даже в глубине сцены ровным громким голосом (запись?), смотрит подозрительно трезво. От сюра, спонтанности и лёгкости первоисточника следа не остается. Он даже не к попутчикам чаще обращается, а к залу, как обличитель с трибуны. Ерофеев напряженно рассуждает в повести: «Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается … глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза… Девальвация, безработица, пауперизм… Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой — вот какие глаза в мире Чистогана… Зато у моего народа — какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла — но зато какая мощь!». Пустые глаза «моего народа» и даже «глаза навыкате» — оставлены под смешки зала, в вот глаза «там, в мире Чистогана» (с заглавной как понятие) — убраны решительно.

Сфинкс в непонятной чёрной накидке задаёт Венечке скороговоркой пять загадок, нудных и отвратительных. Захарову надо выбирать, и скабрезная загадка про Стаханова остаётся: «Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня — по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу — по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов…

Я обиделся и сказал:

— Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку".

Но уместный «поросячий подтекст» — убирается, конечно, как и следующая загадка: «Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине…». Ну да, у нас ведь «квинтэссенция русской жизни», поэтому долой лорда — отбор безжалостен. Конечно, остаётся монолог Зиночки: «Я женщина грамотная, а вот хожу без зубов. Он мне их выбил за Пушкина. А я слышу — у вас тут такой литературный разговор, дай думаю, я к ним присяду, выпью и заодно расскажу, как мне за Пушкина разбили голову и выбили четыре передних зуба…

И она принялась рассказывать, и чудовищен был стиль ее рассказа…".

Ну, чудовищность, как доказал спектакль, передать сегодня умеют, а вот как воплотить ерофеевскую фантасмагорию, философствование и разговоры о литературе за распиванием? Как представить себе сегодня, что писатель, о котором слышали алкаш Черноус (Виктор Раков) и даже старый коммунист Митрич в трениках типа галифе (Сергей Степанченко), едет в электричке? Можно ли вообразить любого знакомого Захарову писателя от Дмитрия Быкова до Сергея Минаева в заблеванном тамбуре?

Безнадёжно устарели многие высказывания и детали — от времени работы магазинов до жидкости «Свежесть». Сегодня водки, в том числе палёной, хуже тогдашнего одеколона — залейся. А заявление, что «гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком», тоже, конечно, обыгрывается, но зал хихикает, не понимая тогдашнего юмора. Раньше «народные грубости» (так стыдливо в программке) из уст Венички воспринимались как само собой разумеющиеся, а сейчас обсценная лексика на сцене — дерзость, вызов и… дешёвый приём. Ангелы-хранители в балетных тюниках трясут крылышками: «Что с тобой, Веничка? Кто она, эта … [распутная женщина]?» Зал аплодирует и хохочет. Три раза ангелы, чего нет в повести! — словцо повторяют.

Да, не зря Захаров хотел пригласить Тимофея Кулябина на любую постановку, но сетовал в МК, что Урин из Большого театра того сразу после скандала в Новосибирске перехватил. У пресыщенных театральных зубров какой-то нездоровый интерес к неотфильтрованному базару, к фигам в карманах, к матерщине и кощунству. А зачем? — для самоутверждения, осознания вседозволенности. Не для кассы же! — и Ленком, и Большой, несмотря на запредельные для русского интеллигента цены, заполняются, потому что Москва — это целая страна с миллионами не бедных, праздных горожан и приезжих. Именитые театры всегда будут заполнены, даже если будут ставить экспериментальную невнятицу или вспомнят о высоком предназначении театра, о традициях и настоящей драматургии, перестав гнаться за эпатажем. Кстати, и восторженных, прикормленных театральных критиков в столице хватает. Глянул рецензии, отзывы — море восторгов по ничтожному поводу. Вот пишет правительственная «Российская газета»: «Марк Захаров подарил ощущение и сопричастности к личной жизни Ерофеева, и близкого знакомства с его литературными героями. Получился не спектакль — ода».

Непонятная похвала: как раз к личной жизни режиссёр не прикоснулся, она была у писателя головокружительна и трагична, а вот ода — совсем другой жанр. Что воспевает Захаров — идиотизм русской жизни с повальным пьянством и околесицей или то состояние, про которое герой дважды говорит: «Отчизна дышит на ладан»? И зачем для оды красный фонарь на авансцене, а потом над сценой. Если это семафор — неточно: электричка мчится со скрежетом, а не стоит перед стоп-сигналом. Если это символ сплошного борделя, то к прозе Ерофеева тоже совершенно не подходит: писатель как раз воспевал целомудренность и свободу самовыражения, а вовсе не продажность.

Всё — неточно, обрывочно, куда менее интересно, чем сама проза Венички. Прочитать и быстрее, и смешнее, и поучительней. И куда дешевле! К слову, билет в партер театра Ленинского комсомола стоит сегодня как ящик кристалловской водки. Если бы Ерофеев дожил до подобного бреда, он бы просто не врубился, а удостоверившись, разразился бы таким монологом, что надо было ставить на афише 25+. В мае исполнится, кстати, 25 лет как ушёл в 51 год этот самобытный писатель — уроженец русского Севера, золотой медалист и четырежды студент, прошедший такие университеты, что его прозе, в отличие от её субъективных истолкований - веришь!

Снимок в открытие статьи: актеры Александр Балуев (слева) и Виктор Степанченко (в центре) во время спектакль «Вальпургиева ночь» по произведениям писателя Венедикта Ерофеева в постановке художественного руководителя театра Ленком Марка Захарова на сцене театра Ленком / Фото: Михаил Гутерман/Коммерсантъ