Другая жизнь

На заре карьеры ему поспособствовали два маститых писателя. Закончив в 1949 году Литинститут, он написал повесть «Студенты». И обратился за помощью к Федину, который был у Трифонова руководителем семинара. Но тот рукопись смотреть не стал и повинился — занят сверх меры. Однако сделал доброе дело — позвонил своему приятелю Твардовскому, который только что стал редактором «Нового мира». Тот согласился прочесть и оценить повесть.

Через несколько дней Трифонов получил телеграмму: «Прошу прийти в редакцию для разговора. Твардовский». Разговор был недолгим. Долгой была доработка рукописи.

В конце 1950 года повесть напечатали в «Новом мире». «Моя жизнь изменилась, — вспоминал Трифонов. — Внезапно я стал известным писателем. Теперь сомневаюсь: писателем ли? Но тогда, конечно, не сомневался ни минуты. Обрушились сотни писем, дискуссии, диспуты, телеграммы с вызовом в другие города».

Трифонову предложили издать книгу, написать сценарий для фильма, сделать инсценировку для театра. Но Твардовский ждал от него новых рукописей. Как он выразился, надо «поднять новый пласт».

Твардовский был сметлив, прозорлив. Сказал Трифонову, что сейчас самое опасное время: «Испытание успехом — дело нешуточное. У многих темечко не выдержало…»

За «Студентов» Трифонова наградили Сталинской премией. Как он выразился спустя много лет, «влетел в литературу, как дурак с мороза». Но признавался, что, достигнув литературных высот, опасался ту повесть взять в руки. Были бы силы, время — переписал бы ее заново. «Но — зачем? Не надо возвращаться к тому, что ушло. Это все равно, что пытаться наяву переделывать нечто, существующее лишь во сне, или же бежать вверх по эскалатору, спускающемуся вниз».

В 1976 году Трифонов подарил «Студентов» бельгийской славистке Каролине де Магд Соэп с автографом: «Это книга, которую я не писал». Он, конечно, но далекий — молодой, горячий…

Часть лауреатских денег Трифонов потратил на посылки матери, которая была в ссылке. К слову, она, тоже ставшая писательницей (псевдоним Е. Таюрина), но детская, малоизвестная, дожила до 1975 года, увидела взлет сына. Он и первые свои рассказы посылал матери в лагерь. Она одобряла.

Остальные деньги — проклятый быт, куда от него денешься? — Трифонов пустил на ремонт дачи. И купил «Победу». Символично? А вот и нет — премия ему аукнулась, да пребольно.

Вспыхнул скандал, подожженный завистниками: Трифонов скрыл правду об отце, а тот — «враг народа». Грозили даже исключить из комсомола и отобрать премию. Однако — обошлось.

А дело было так. На заседании комитета по премиям писатель Бубеннов, ярый трифоновский недоброжелатель, донес Сталину: «Он сын врага народа». Сталин же, от которого Бубеннов ждал вспышки ярости, спокойно решил уточнить: «А книга хорошая?» Федин подтвердил, хотя по ситуации мог и заколебаться с оценкой.

Он был внуком и сыном революционеров. Бабушка по матери, Татьяна Словатинская, была хорошей знакомой Сталина — отправляла ему посылки в Туруханский край, где тот отбывал ссылку. Будущий вождь умилялся чуть не до слез: «Милая, милая, как мне вас отблагодарить?»

Дед Трифонова, Абрам Лурье, — подпольщик. Отец, Валентин Трифонов, пройдя мятежные бури, стал председателем военной коллегии Верховного суда. Как и брат, командарм Евгений Трифонов, был расстрелян. Только мама, Евгения Лурье, была простой служащей. Но тоже пострадала — за родство.

У писателя выдалось счастливое детство — роскошная квартира в Доме на набережной и прочие блага, которых у сверстников не водились: велосипед, теннис, спецдача, деликатесы. В одночасье этот благостный мир рухнул…

Позже близкие Трифонова оживут в книгах. Да и содержание его произведений в большей степени автобиографично. На страницы книг легко то, что он пережил, перечувствовал.

Бескрайнюю историческую пашню он начал осваивать с романа «Нетерпение» — о народовольце Желябове. По сути, жестокий террорист, он удостоился восхищения Трифонова. Но дело было давно, эхо взрывов, совершенных Желябовым, окуталось романтическим флером. Главное — народовольцы жертвовали собой, шли на эшафот во имя идеи. Как спустя десятилетия — большевики. А то, что убивали, так ведь за дело и по делу…

Но книга, изданная в серии «Пламенные революционеры», читалась с интересом. Кстати, в то время у Трифонова было два романа — один он издал, другой завел. Но об этом — позже, мельком…

…Шли годы. Вроде бы Трифонов был на виду, печатал рассказы, но «пласт», о котором говорил Твардовский, поднять не хватало сил. Даже подступиться не мог.

«Ничего не писалось». Это его, Трифонова, признание. Поэт Фатьянов, который соседствовал с редактором «Нового мира», рассказывал Трифонову: «Твардовский по твоему адресу бурчит». Понятно же, почему, — сердился, что его протеже скис.

«Время текло, ломалось, падало белой стеной и разбивалось с грохотом: водопадное времечко! И мы неслись в его пене, вертелись в водоворотах, ныряли, тонули, выскакивали на свет божий с безумной надеждой в глазах. А насчет писания дело у меня не очень клеилось».

Трифонов налег на спортивную тематику — писал о футболе, хоккее, шахматах. Тему знал до тонкостей, писал проникновенно, ощутимо. Ему казалось, «что о спорте можно писать так же всерьез, как, скажем, о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Выражаясь спортивным же языком, готовил силы для финишного рывка, отрабатывал литературный дриблинг.

Трифонов был болельщиком, но не флегматичным, лишь обозначавшим пристрастие, а безудержным. По словам жены, Ольги Трифоновой, он, уже писатель знаменитый, с мировым именем, мог впасть в наивный восторг, встретив в магазине «Березка» футболиста Гаврилова из обожаемого им «Спартака».

В дни важных матчей Трифонов, захваченный лихорадочным ожиданием, забывал обо всем. Ольга как-то шутливо спросила: «Почему ты на мне женился?» Он ответил серьезно: «Помнишь, наши играли с чехами на чемпионате мира? Ты прилетела, я тебя не встретил. Ты вошла и спросила: какой счет? И не сказала ни слова упрека». На вопрос, что для него созерцание спортивных зрелищ, Трифонов мог бы ответить словами своего героя: «…это мой бром, мои «Ессентуки».

Когда большие книги высвечивали еще далеким, неясным силуэтом, он просто зарабатывал на хлеб. Но — трудился честно, не халтурил. Написал сценарий фильма «Хоккеисты», сочинял сценарии и дикторский текст к документальным фильмам. Один из них — «Мы были на Спартакиаде» — вошел в историю. Но не его, Трифонова, старанием, а песней «Подмосковные вечера» композитора Соловьева-Седого и поэта Матусовского…

И вдруг, с начала семидесятых — пошло, помчалось! Как ливень, ураган — рассказы, повести, романы: о прошлом и настоящем: «Обмен», «Дом на набережной», «Предварительные итоги», «Долгое прощание», «Другая жизнь», «Старик». Каждая книга, вплоть до последней — «Время и место», — становилась событием.

Издавали Трифонова небольшими по меркам того времени тиражами — 50−70 тысяч экземпляров, читали же миллионы. В библиотеках «на Трифонова» записывались, его произведения расходились в перепечатках. Он слыл левым, но никак не противником советской власти, а вполне преуспевающим, официально признанным писателем. В рабочих тетрадях писателя осталась такая запись: «Я, как всегда, некоторым образом между Сциллой и Харибдой. Западные журналисты подталкивают к крайним высказываниям, чтоб „интересней“ было. Нашим многим тоже выгодно, чтоб я выступил в роли диссидента… А я хочу жить здесь, печататься здесь и писать, что хочу…»

И ведь мог сочинять, что «хотел». К нему порой придиралась цензура, какие-то фрагменты вымарывала. Но чтобы книгу отвергли совсем — не было такого никогда. Трифонов говорил, что догляд за автором — это, конечно, плохо, но лично ему цензура во благо: помогает оттачивать литературное мастерство. Как же верно сказано! На то он и истинный писатель, чтобы пробивать словом любые преграды.

В 1980 году по предложению немецкого писателя Бёлля Трифонов был выдвинут на соискание Нобелевской премии. Может, и стал бы лауреатом, да подкравшаяся смерть не позволила. А ведь шансы были не призрачны, а весомы…

При жизни романы и повести «летописца асфальтовой Москвы», даже когда к нему уже тесно прильнула слава, не только щедро одаривали комплиментами, но и поругивали. Мол, автор глыбы проблем не двигает, темы осваивает незначительные, мелкие. Да и герои расплывчатые: не поймешь, то ли хороши, то ли плохи. Ссорятся по пустякам и радуются по мелочам…

Трифонов защищался: «Быт — это великое испытание. Не нужно говорить о нем презрительно, как о низменной стороне человеческой жизни, недостойной литературы. Ведь быт — это обыкновенная жизнь, испытание жизнью, где проявляется и проверяется новая, сегодняшняя нравственность».

Про нравственность верно, но многие ли ею озабочены? Просто живут — обыденным, приземленным. Главное — вчера, сегодня, завтра, — чтобы близкие были здоровы и никаких неприятностей, избави бог, несчастий не свалилось. И Трифонов некоторое время, жил как простой советский обыватель — ходил в магазины, прачечные, что-то доставал. Это было во время супружества с Аллой Пастуховой, редактором серии «Пламенные революционеры». Следующая жена, Ольга, от всех бытовых напастей его избавила. Но привычка мыть посуду у писателя осталась…

Трифонов говорил, что его более всего интересуют характеры, заботит максимальное приближение к достоверности. Кстати, у него нет героев, укладывающихся в понятия резко положительных и отрицательных. Да и не так уж много в жизни людей с явным душевным дефектом.

Зато сколько угодно «плохих-хороших», зависящих от ситуации, поворотов судьбы. Но в каждом — уникальность, различие черт и черточек: «Нужно постоянно делать выбор, на что-то решаться, что-то преодолевать, чем-то жертвовать. Устали? Ничего, отдохнете в другом месте. А здесь быт — война, не знающая перемирия».

Трифонов ничего не говорил напрямую, открытым текстом, но всегда выражал суть. Да и сейчас, в иное время, его произведения актуальны. Цена и ценности жизни ведь прежние, вечные…

Болью отзывались потери, он пытался связать исторические нити, понять, почему так, а не иначе, произошло.

«Москва у вас хорошо видна», — сказал Твардовский о первой повети Трифонова. Город у него, самого москвича, узнавался, жил, трепетал во многих вещах. И «московские муравьи» — достоверные, списанные с натуры.

Трифонов часто задавал себе вопрос: нужно ли то, что он написал, следует ли объяснять смысл? Первое вызвало колебания, второе — уверенность. Он считал, что читатель сам разберется в лабиринте слов и выберется к истокам: «Объяснить замысел бывает иногда невозможно, как не может обыкновенный, несведущий в биологии и медицине человек объяснить, каким образом он дышит. Коварнейший вопрос: что вы хотели сказать своим произведением? Все, что мог, сказал, а комментарии — не мое дело».

То, о чем писал Трифонов, что имел в виду, на что намекал, давно понято. Делал он свое дело замечательно. Жаль, что не успел сделать больше.