Ярослав Нилов: «Атеизм — это до первой серьёзной тряски в самолёте»

(продолжение см. ниже.)

Ярослав Белоусов: — Сегодня гость «Открытой студии» — Ярослав Нилов, председатель комитета Государственной Думы по делам общественных объединений и организаций, член фракции ЛДПР.

— Ярослав Евгеньевич, расскажите о своем пути в политику: ведь еще в школе вы организовали политический клуб и пригласили на него Владимира Вольфовича Жириновского, как вам удалось это?

Ярослав Нилов: — Это было давно, 18 лет назад, в 1997 году. До этого я особо политикой не увлекался, не видел себя в ней. Меня привлекала общественная работа, я всегда был активным и в садике, и в школе. Мы участвовали в разных кружках, занимались факультативными занятиями, но с политикой особо связан не был. И как-то так получилось, что учитель истории, будучи человеком неравнодушным, который постоянно участвовал в политических каких-то процессах, анализировал их (это был постперестроечный период, середина 1990-х годов), решил создать политический клуб. Он пригласил активных ребят из старших классов, предложил создать такую структуру, которая бы приглашала на встречи с нашими учениками известных людей или интересных людей для того, чтобы беседовать, делиться жизненным опытом, впечатлениями. Получать практические знания. У нас вообще школа была особая — школа-вуз была при Московском энергетическом институте и при Экономико-статистическом институте. В школе пытались реализовать какие-то новые проекты, новые идеи. Вот так учитель истории попытался нас привлечь к тому, чтобы мы начали понимать, что мы вообще хотим в жизни, как можно раньше начать готовить из себя готовых специалистов. Сегодня, встречаясь со студентами, со старшеклассниками, просто со школьниками, просто с молодежью, я всегда им говорю: вот вы, окончив вуз, сталкиваетесь с проблемой — приходите к работодателю, который спрашивает о трудовой книжке, стаже. А их нет, где их взять, если вас не берут без стажа? Разбить этот замкнутый круг можно только тогда, когда у тебя есть определенный авторитет, наработанное имя, практический опыт и какие-то характеристики и ходатайства там, где ты уже мог пройти практику. Поэтому со школьной скамьи надо находить такие возможности и проходить практику. Меня же тогда зацепило, что на первом заседании клуба мы решили пригласить Жириновского! Это поручение дали мне. Рядом была школьная детская библиотека, где я увидел брошюру, присланную ЛДПР. Там были и телефоны. Я себе взял за правило: каждый день звонить, отправлять факсы. Несмотря на то, что у меня еще тогда не было паспорта, пришел в Государственную Думу и заставил сотрудников аппарата договориться со службой охраны, чтобы нас пустили в Думу. Мы познакомились с членами фракции ЛДПР, с материалами. На одном из мероприятий в Государственной Думе я к нему подошел, он пообещал приехать. В апреле 1998 года мы у себя в клубе принимали первого гостя — Жириновского.

Я.Б.:. — А сегодня вас называют уже числе возможных кандидатов на главу ЛДПР…

Я.Н.: — В этом году уже нам 26 лет. 31 марта, мы отметили годовщину первого съезда ЛДПР…

Я.Б.:. — Получается, уже четверть века один человек возглавляет…

Я.Н. — Четверть века на Олимпе. Это единственная партия, которая может этим похвалиться. Что касается вопроса о преемниках, у меня всегда ответ такой: на ближайшие 50 лет для нас этот вопрос не является актуальным. У нас полон сил, энергии и здоровья наш лидер, Жириновский. Взяв несколько лет назад курс партии на омоложение, мы получили крепкий, хороший такой симбиоз, платформу и фундамент, где сосредоточена энергия, свежая кровь, свежие мозги и желание двигаться вперед, ломать стереотипы.

Я.Б.: — Наш зритель спрашивает, почему Владимир Вольфович так часто участвует в ток-шоу на телевидении, причем, чаще других политиков? Он делегат Думы для связи с народом?

Я.Н.: — Когда приглашают то или иное лицо? Когда оно интересно. Вот Жириновский повышает рейтинг любой передачи, именно поэтому его туда и приглашают. К нему можно по-разному относиться: кто-то его любит, кто-то ненавидит, но его смотрят, и как только он появляется на экранах, люди не переключают кнопки на другие каналы.

Я.Б.: — Вы являетесь автором проекта о защите чувств верующих. На ваш взгляд, опера «Тангейзер», поставленная в Новосибирском театре, оскорбила чувства верующих? Вообще, где грань между чувствами религиозными и свободой творчества?

Я.Н.: — Правильно вы говорите, согласен с вами, что эта грань, она очень тонкая. С одной стороны, должна быть свобода слова, свобода творчества, но с другой эта свобода не должна выходить за определенные рамки. Что касается закона о защите религиозных чувств, здесь надо точно смотреть формулировки. Это статья 148, где написано, что публичные действия, совершенные в неприличной форме и с целью оскорбления религиозных чувств верующих, наказываются. Санкции существуют: штрафы, принудительные работы и реальные тюремные сроки, то есть наказываются не за оскорбление, потому что вот понятие оскорбления чувств — это достаточно субъективное понятие, которое тяжело юридическим языком определить, а вот действие, которое вы совершаете с целью, причем умысел с точки зрения Уголовного кодекса может быть прямой, а может быть косвенный. И вот на мой взгляд, то, что происходило с «Тангейзером», сам факт наличия на сцене этого кощунственного изображения, когда голая женщина с раздвинутыми ногами изображена, а между ног — распятие, это является публичным действием, неприличной формой. Косвенно тот, кто это делал, понимал, какие будут реакции со стороны верующих. Поэтому я считаю, что здесь есть все признаки уголовного преступления, но я не сторонник сажать человека в тюрьму. Я считаю, что опера «Тангейзер» — это история, которая показывает, что у нас в обществе не все в порядке, раз; второе, показывает, где у нас регионы, куда надо обратить пристальное внимание, и религиозный вопрос в них крайне перегрет, и он используется как инструмент для ведения геополитической борьбы, политической борьбы, для раскачивания ситуации, для дестабилизации, для порождения розни определенной на основе отношения человека к вере. Поэтому я считаю, что в опере «Тангейзер» здесь эта грань все-таки была преодолена, и это недопустимо, и не зря был выбран Новосибирск. Вспомните результаты выборов, там достаточно большой протестный электорат, много людей, которые занимаются интеллектуальным трудом, там много творческих людей. Это, в принципе, центр Сибири, интеллектуальный центр. Это и культурный центр Сибири, поэтому не зря там неоднократно поднимался вопрос о федерализации, отделении Сибири от России. Поэтому это особая точка, где пытаются использовать новые технологии ведения внутренней борьбы. Поэтому опера была поставлена, я убежден, только исключительно с целью провокации, и если бы художник, например, использовал образ не Христа, например, образ Пророка Мухаммеда, реакция была бы совершенной другая. Говорить здесь о какой-то цензуре, о запрете — это нелогично на фоне того, что мы видели, когда произошла ситуация во Франции с Шарли Эбдо, мы видели, что происходило, например, у нас в регионах Северного Кавказа, какая была реакция. Сплоченная, однозначная, массовая, и консолидированная позиция.

Я.Б.: — А что должно предпринимать государство, чтобы избежать подобных инцидентов? Может, нужно вводить цензуру или отказаться от господдержки таких постановок?

Я.Н.: — Цензуру вводить не нужно, у нас, во-первых, конечно, нельзя за государственный счет потакать таким действиям, которые разделяют, раскалывают общество. Причем, я убежден, что в вопросе запрета «Тангейзера» многие уже просто высказывают позицию, они могут быть верующие, могут быть верующие разных мировоззрений, конфессий, но они уже выражают протест принятия властью, особенно федеральной, решений, как мне кажется. В принципе, у нас достаточно механизмов правовых, у нас есть и административная ответственность, есть уголовные статьи: 148, 282. Почему-то 282-ую статью применяют и дают реальные тюремные сроки тем же писателям за то, что они поднимают русскую тему, и здесь наша интеллигенция молчит, не говорит ни про цензуру, ни про запрет на свободу творчества, свободу слова. Вот мы должны из двух зол выбирать меньшее. Государство — это система общества, где обязательно должен присутствовать набор сдержек, противовесов, карательных механизмов для того, чтобы она работала целостно и полноценно.

Я.Б.: — А как нам поступать с религиозными карикатурами, чтобы у нас не возникло ничего подобного, как во Франции?

Я.Н.: — А не надо рисовать их. Зачем рисовать? Если художник это делает, то он понимает, какая будет реакция. Это провокационное, ранее никому не известное. Теперь оно стало известным. Но стало известным на скандале, и несколько трупов лежат теперь во французской земле. Вот надо что понимать? Можно сколько угодно говорить про свободу слова, я сам за свободу слова, но я за принцип корректности и за то, чтобы не было оскорблений. Например, меня эта опера не оскорбляет, я просто туда не пойду ее слушать, смотреть. Для меня она с каким-то душком. Причем она оттуда уедет, а вот это зловоние все равно останется и приклеится к этому театру, причем это еще получается за государственные деньги. Задача государства — не позволять раскачивать лодку, используя национальные вопросы, тонкие, острые — религиозный вопрос. Не надо лезть человеку в душу. Мы знаем, как реагируют представители тех или иных конфессий, и не нужно специально провоцировать. А если провоцируете, то тогда знайте, может быть ответственность предусмотрена действующим законодательством, не нужно потом поднимать истерику, говорить, вы не знали, вы думали, что все можно. Нет, все нельзя.

Я.Б.: — А вот изображение на денежных купюрах. Насколько они важны? Вы некоторое время назад говорили, что на банкноте номиналом 500 рублей, на изображенных Соловках отсутствуют кресты на церквях. Это может служить некоторой пропагандой богоборчества?

Я.Н.: — Я убежден, можно со мной соглашаться, можно не соглашаться. Во-первых, денежная купюра является мощнейшим средством пропаганды, учитывая, что она ходит из рук в руки, ее смотрят, ее читают, она подсознательно воздействует, зрительно воздействует, то есть это мощнейший элемент пропаганды. Кстати, как и паспорт гражданина Российской Федерации, например, или гражданина другой страны. Посмотрите паспорт гражданина Америки, как он сделан. Что касается доллара. Посмотрите, сколько там различных элементов, которые вносят определенную какую-то такую мысль о таинственности, о сакральности, о теории власти и теории… Даже не теории власти, а о могуществе Соединенных Штатов, о том, сколько есть таких вот тайных каких-то элементов, не до конца понятных всем, но понятных определенной группе, то есть этот элемент таинственности как раз и укрепляет в подсознании многих силу доллара. Что касается наших денег. Ведь не зря у нас изображены где-то ГЭС, где-то памятники, где-то исторические события. Это тоже как определенный элемент пропаганды. Что касается 500-рублевой купюры образца, по-моему, 1997 года. Действительно, там либо по ошибке, либо намеренно (я не хотел бы здесь занимать какую-то позицию), пусть будет по ошибке, был изображен монастырь, который находится на Соловках без крестов, то есть времен нахождения там ГУЛАГа. Для кого-то это подсознательно, может быть, имело воздействие, кто внимательно на это смотрел, обращал внимание, а кому-то было абсолютно все равно. Но учитывая, что меня, как представителя профильного комитета, неоднократно на эти детали обращали внимание люди разных конфессий (это и старообрядцы, и православные, и протестанты, и католики), которые наши российские граждане, но которые тоже христиане, мы — один единый христианский мир, который принадлежит к разным конфессиям. Они обращали внимание на то, что нехватка крестов напоминает нам о тех страшных событиях, особенно тем, кто прошли через этот период. Поэтому мы привлекли внимание руководства Центробанка, когда была встреча, вопрос решен. Я не могу не напомнить, что сегодня Соловки считаются русским Афоном, такая православная колыбель, куда регулярно ездят паломники, туристы и это памятник архитектуры. Кстати, я читал в одной из книг, что в начале 30-х годов прошлого века Соловецкий лагерь имел особый режим работы, содержания, особое питание там было. там собирали образованных людей, кто обладал паранормальными способностями, экстрасенсорными способностями, и они занимались изучением паранормальных явлений. Тем же, чем в принципе занималось, занималась в Германии такая организация, как Ананербе. У нас это все было при НКВД и, кстати, те же делегации, те же экспедиции, которые направлялись, куда входил Рерих художник, это тоже все было организовано НКВД, потому что Гитлер неоднократно отправлял туда в поисках каких-то тайных знаний, тайной силы и мощи, за какими-то сакральными символами. Мы делали то же самое.

2 часть

Я.Б.: — Вот раз уж мы затронули тему атеизма, ведь у атеистов тоже есть какие-то чувства. А нужен специальный закон о защите их чувств?

Я.Н.: — А он есть. Атеист, у него по определению не может быть религиозных чувств, у него есть мировоззренческое понятие, что Бога нет, на это он имеет право, это личное дело каждого. Ты можешь верить, можешь не верить, можешь веру поменять, можешь свою веру распространять — тебе это гарантирует Конституция. Что касается атеистов. В том случае, если атеист будет пытаться как-то дестабилизировать ситуацию по признакам отношения данного человека к религии как атеиста или агностика, то, пожалуйста, есть статья 282 и там эти признаки перечислены по социальным признакам, по признакам отношения к вере, по национальным признакам, ну и другим. Поэтому, в принципе, атеистам, я не понимаю, чего бояться. Вопрос о чувствах атеистов встал только тогда, когда заговорили о защите религиозных чувств верующих. У нас и статья Административного Кодекса, которая защищает символы, эмблемы религиозного почитания, она защищает и попытки, от попыток осквернить, эмблемы, символы, литературу мировоззренческого почитания. Это касается уже атеистов, статья 282 тоже защищает определенные чувства атеистов, поэтому я не знаю, в чем вообще проблема. Но мое абсолютное убеждение, как показывают практика, история, что коммунизм — это до первого частного капитала, феминизм — это до первого хорошего мужа, а атеизм — это до первой серьезной тряски в самолете. Любой атеист как только попадает в безвыходную ситуацию, из которой он не знает, как выйти и понимает, что все, он на пороге смерти, то начинает молиться, как говорится, в четыре руки, и тут же у него просыпается вера. Вот приведите мне пример, где чувства атеиста не защищены. Я вам скажу, каким образом могут работать те или иные уголовные и административные статьи.

Я.Б.: — Поговорим об Украине. Выступая в конце февраля в Государственной Думе, вы продемонстрировали намордник как символ современной украинской так называемой «демократии». А на ваш взгляд Украина для России окончательно потеряна как братская страна?

Я.Н.: — Вы знаете, я и до всех событий, которые происходят уже больше года на Украине, всегда говорил, что Украина считает нас своим братом, и мы себя бьем в грудь и говорим, что они наши братья только тогда, когда речь идет о продаже наших углеводородов и цен на них. На самом деле в той же Западной Украине, а я там был еще в начале 90-х, когда только разваливался Советский Союз, я видел там какие были настроения. Я видел, какие были настроения в той же Молдавии, я там случайно, как я говорю, родился. И при мне происходили процессы в начале 90-х отделения, выхода из Советского Союза, отделения, формирования собственного государства, потом отделение оттуда Приднестровья, появления Гагаузии как автономной территории. Процесс румынизации, европеизации, переход с кириллицы на латиницу, изучение румынского языка в школах и так далее. Я это все видел, видел, как все навязывалось, как это люди воспринимали, как они с флагом вперед шли, надеясь на очередное светлое будущее. Поэтому Украина всегда была разная очень и по ментальности, и по отношению к России. Западная Украина особым образом как относилась, так и относится сейчас. Другое дело, что за эти 20−25 лет при определенном воздействии там сформировали образ России, подготовили людей эмоционально, политически, пропагандистски, психологически. И то, что происходит, это все как раз есть результат этой подготовки. И, наоборот, Восточная Украина, Крым, там были другие отношения с Россией. Но вообще ситуацию, конечно, мы запустили. Сначала у нас там был один посол, который специализировался на газовых вопросах, но он пользовался действительно авторитетом, он ездил по Киеву практически как президент, да. В тот момент я несколько раз был с официальными делегациями в Киеве, видел, какое было отношение. Но что там делает Зурабов, мне абсолютно не понятно, его не слышно и не видно. Поэтому говорить о том, что полностью Украина для нас потеряна, я думаю, что Украину в тех границах, в которых она была, больше рассматривать просто не надо. Юго-восточная часть Украины уже вряд ли будет территорией Украины. Либо это будет независимая, не признанная территорию, но в любом случае они уже вместе быть не смогут, они дальше будут только продолжать друг друга ненавидеть. И единственный выход — это даже не федерализация, а полная автономия, даже не та автономия, которая была в Крыму, а автономия, наверное, по принципу Приднестровской Молдавской республики.

Я.Б.: — То есть, с вашей точки зрения, Донбасс, где живут близкие нам по культуре, языку люди, должен стать определенным, таким же независимым, самостоятельным, как Приднестровье, или оставаться в составе Украины?

Я.Н.: — Я думаю, что здесь нельзя, наверное, употреблять слово «должен» или «не должен». Я рассматриваю с точки зрения естественных эволюционных геополитических процессов, к этому просто все идет. И вообще на Украине поставлен очень хороший опыт, руками западных стран, руками Америки поставлен опыт, когда русские могут убивать русских, православные — православных, христиане — христиан, славяне — славян, и братские народы — братские республики. Это первый опыт, это такой этнический, идеологический и экономический опыт, когда просто рейдерский захват территорий, погружение в серьезное преддефолтное состояние, предоставление кредитов, которые ничем невозможно обеспечить и вернуть. Дальше — размещение вредных производств, захоронение ядерных отходов, вывоз ресурсов и размещение военных баз. Плюс постоянное подогревание тлеющего состояния конфликта на южных границах с Россией. Поэтому в данном случае Украина стала некой разменной картой. Что касается намордника, действительно это сегодня символ демократии на Украине, это новая форма демократии. Вот вы называетесь «Свободная Пресса», а вообще вся пресса должна быть свободной. А там пресса, к сожалению, не свободная. И это касается не только российских журналистов, это касается иностранцев, в том числе и стран Европы, когда приезжают, им не дают нормально работать, их не допускают, арестовывают, задерживают, незаконно выдворяют без объяснения причин, просто не впускают в страну. Ну, и местные журналисты находятся под постоянной цензурой. Поэтому намордник — это сегодня символ, чтоб молчали.

Я.Б.: — Как вы относитесь к такой идее, чтобы Донбасс, восток Украины вошли в состав России?

Я.Н.: — Для того, чтобы не обострять намеченные сегодня более-менее конструктивные, с элементами дипломатии процессы, я бы этот вопрос сегодня не ставил.

Я.Б.: — Вы являетесь главой комитета Госдумы по делам общественных объединений, религиозных организаций. Есть, появились ли в России такие организации на фоне кризиса в Украине, которые бы дестабилизировали ситуацию в нашей стране?

Я.Н.: — Вы правильно сказали, Украина — это типичный индикатор, как можно использовать некоммерческие организации в политических, геополитических, внутренних процессах. На самом деле на Майдан вышел народ действительно с ненавистью к той действующей власти, потому что президент Янукович просто всех, абсолютное большинство, достал. И все его прихлебатели, которые были вокруг, члены семьи и друзья, они выкачивали последнее из бизнеса, чем порождали определенный негатив. Поэтому люди вышли высказать свое негативное отношение. И то, как он поступил потом, это еще раз продемонстрировало его как человека. Он сбежал, не занял жесткую позицию, спрятался за спину России, то есть ему следовало поступать по-другому, то есть он себя как политический лидер, деятель себя уже уничтожил. Поэтому люди вышли с протестом. Но то, что этот протест стал управляемым, и людей стали провоцировать — это факт. Главным инструментом это как раз были некоммерческие организации, тот же «Правый сектор» — это же некоммерческая структура, другие радикальные партии Ляшко, например, Тягнибока — это тоже некоммерческий сектор, это просто общественная организация. Все эти неформальные батальоны — это тоже общественные организации. Их много лет кормили, учили, тренировали, вывозили на инструктаж. И в нужное время в нужном месте они отработали поставленные перед ними задачи, и мы видим, к чему все это привело. У нас в России тоже, конечно, есть такие. Ведь не зря порядка одного миллиарда долларов в год приходит из-за рубежа на финансирование наших некоммерческих организаций, разных абсолютно форм. Часть этих денег, конечно, идет на абсолютно не политические процессы: это и помощь детям, помощь в развитии институтов Материнства и детства, благотворительная помощь, помощь ученым и так далее. А часть денег идет на работу организаций, которые занимаются политикой. И не зря был принят закон о так называемом статусе некоммерческих организаций, которые выполняют функции иностранного агента. Или вопрос, связанный с урегулированием некоторых вопросов деятельности религиозных организаций, потому что религиозные организации — это тоже серьезный инструмент, который можно использовать. Поэтому такие организации, конечно, есть. И вспомните, какой был шум поднят сразу же, когда только появился законопроект о таком статусе, как НКО — иностранный агент. Несколько лет организации просто саботировали эти нормы права, хотя сами декларировали, что все равны перед законом, это одна из европейских ценностей, которые должны все уважать. Организации говорили: «А мы не хотим быть иностранным агентом. Мы не хотим так называться. Мы не будем выполнять закон».

Я.Б.: — А если сложилась такая ситуация: НКО признана иностранным агентом, но уже долгое время не получает никакого финансирования из-за рубежа и не занимается политической деятельностью. Есть ли какой-то процесс выхода из состояния иностранного агента?

Я.Н.: — Это произошло относительно недавно. Я вообще напомню, что законопроект, то есть закон о таком статусе как НКО — иностранный агент был принят в 2012 году, летом. С ноября месяца 2012 года он начал полноценно работать и спустя год в реестре добровольно зарегистрировалась лишь одна организация. Другие говорили: «Да, мы занимаемся политической деятельностью. Да, мы получаем финансирование из-за рубежа. Но мы не хотим регистрироваться в качестве НКО — иностранного агента», — это я опять же говорю об этом нигилизме или неприятии норм права, хотя при этом декларируется равенство всех перед законом. Дальше были приняты поправки в этот закон, которые дали право Министерству юстиции принудительно такие организации определять в соответствующий реестр, если существуют признаки занятия политической деятельностью при параллельном внешнем финансировании. Но спустя какое-то время стало ясно, что эти организации, которые, например, по решению суда признавались не являющимися иностранными агентами, либо отказывались от иностранного финансирования, либо не занимались политической деятельностью. И как показала практика, у Министерства юстиции не было права эти организации оттуда исключать. После этого были приняты поправки, и теперь они уже являются нормами права тоже, то есть теперь у Минюста есть право как включать, так и выключать при определенных условиях.

Я.Б.: — На ваш взгляд, насколько актуальна для России проблема религиозных сект?

Я.Н.: — Она актуальна не только для России. Для понимания некоторые цифры: в России зарегистрировано 25 тысяч различных религиозных организаций, причем все они по закону, по статусу равны. 60% из этих организаций входят в централизованную организацию Русской православной церкви. Но у нас есть так называемые новые религиозные образования, потому что понятие «секта» юридически не установлено. Секта — это некое отщепление на каком-то этапе религиозной деятельности. Поэтому секта — это бытовой термин, не религиозный. Мы называем «новое религиозное образование». Но чтобы было понятно, порядка 50 конфессий сегодня представлены в России, это новые религиозные образования. Например. Свидетели Иеговы, саентологи, мормоны и так далее. Значит, деятельность у них абсолютно разная, в том числе есть и деструктивная деятельность. Последствия этой деятельности мы все слышали и видели. Помните, в Пензе несколько лет назад мать убила младенца своего, хотя это была даже не зарегистрированная религиозная группа. Или есть другие новые религиозные образования, целью которых заниматься религиозной, просветительской миссионерской деятельностью, при этом втягивать все больше и больше людей с определенной целью — выкачивать деньги, определенные материальные ресурсы. Поэтому мы ведем мониторинг. Но здесь, учитывая, что по Конституции государство и религия разделены, и религиозные организации — это одна из форм некоммерческих организаций и действуют они на основании закона о свободе совести и религиозных объединениях, мы должны понимать, что очень важен вопрос — как оперативная информация будет использована. Поэтому мы всегда призываем, что если есть какая-то информация, что та или иная организация существует в каком-либо месте, занимается деструктивной деятельностью, от которой страдают люди, то эту информацию надо вовремя доносить, чтобы компетентные органы вовремя принимали решение, а не потом уже констатировали, что все, процесс уже упущен.

Я.Б.: — Ярослав Евгеньевич, у нас в стране в последнее время было несколько ситуаций, когда люди, которые защищают свой дом и свою семью, становились фигурантами уголовных дел. С вашей точки зрения, стоит ли изменить понятие пределов самообороны, потому что люди становятся по факту преступниками?

Я.Н.: — Полностью с вами согласен. Мы такой от ЛДПР законопроект внесли. Это поправка в Уголовный Кодекс. Мы прописали нормы самообороны, пределы допустимой самообороны, чтобы человек имел возможность защищать себя, свою семью, свое имущество любыми доступными средствами. Вы абсолютно правильно говорите, что у нас сегодня получается так, что на скамье подсудимых оказываются не нападающий, а тот, на кого нападали, и он вынужден был защититься. Мы считаем, что твой дом — твоя крепость, и ты должен иметь возможность полноценно себя защищать. Вспомните ситуацию с фермером в Тульской области, когда к нему ночью ворвались, он ножом физически устранил этих нападающих. Только под давлением прессы, только под давлением общественного мнения и при определенной позиции руководителя субъекта Груздева, ситуация не завершилась тем, что этого фермера посадили. Поэтому мы должны эти критерии, они очень расплывчаты, четко и ясно прописать. Хотя почему-то позиция сегодня Верховного суда и правительства, Профильного комитета, что вроде как у нас и так все нормально.

Я.Б.: — Ярослав Евгеньевич, расскажите о своей инициативе по запрету маркировки «Детского шампанского». Какая опасность может быть связана с этим?

Я.Н.: — Мы не говорили, что надо запретить. Мы обратились в Профильное министерство, ведомство с тем, чтобы запросить позицию. На самом деле вы не увидите, чтобы было написано, по крайней мере, закон это не разрешает, чтобы было написано «Детское шампанское». Хотя бутылка с соответствующей пробкой с соответствующими там газами к праздникам ставится на детский стол. Здесь нужно смотреть на проблему немножко глубже. Во-первых, у нас алкоголизация — это серьезная и очень глубокая проблема. У нас по официальным данным употребляется на душу населения порядка 15−16 литров спирта в год, это по официальным. Ну, мы понимаем, сколько у нас неучтенного алкоголя, сколько еще там самогона варят, сколько у нас завозится в бытовом плане, там все туристы едут через «Дьюти фри» и привозят в Россию алкоголь, это же не учитывается. То есть цифры гораздо выше. Но по версии Всемирной Организации Здравоохранения, 11 литров спирта на душу населения — это уже критическая доза. То есть мы уже эту дозу превысили, надо серьезно к этому вопросу подойти. Так вот «Детское шампанское» с детства прививает культуру употребления алкоголя на праздник. То есть ребенок растет, это подсознательное ассоциативное воздействие, это навязывание определенных культурных традиций обязательного потребления алкоголя за любым праздничным столом. Дети до какого-то определенного момента употребляют «Детское шампанское», потом они начинают употреблять обычное шампанское, потом переходят на более крепкие напитки. Поэтому «Детское шампанское» — это элемент пропаганды, элемент формирования зависимости, элемент формирования определенных обычаев и традиций употреблять алкоголь, который с детства ребенку вбивается. Вот мы о чем говорим, что это опасно, потому что последствия — это желание употребить как можно раньше уже настоящее. У нас каждый год возраст употребления снижается, количество — увеличивается. То же самое сигареты. Почему сигареты убрали с витрин? Это, кстати, была инициатива ЛДПР. И на пачках сигарет стали наносить пугающие картинки? Вот тоже была наша инициатива, наше предложение. Именно потому, что человек, когда проходит через кассу, на него подсознательно действуют пачки сигарет или маленькие бутылочки с алкоголем. И я неоднократно наблюдал, как маленький ребенок тянет руку к красивой пачке, которая блестит, красивой формы, красивого цвета, а мама ему говорит: «Это не для детей». И ребенок подсознательно понимает, это не для ребенка, наступит тот возраст, когда можно ему уже будет попробовать. У каждого этот возраст наступает по-разному. Потом мы говорим, что у нас деревня спивается, молодежь спивается, что у нас количество алкоголя с каждым годом употребляется больше и больше, в том числе и по вине присутствия на детских столах такого «невинного» «Детского шампанского».

Полная версия на видео «Открытой студии».

Над программой работали: Ярослав Белоусов (ведущий), Майя Мамедова (продюсер, редактор), Елена Наумова (фото), Александр Фатеев (оператор-монтажер).

Примечание: Уважаемые читатели «Свободной прессы», приносим вам свои извинения за возможные технические неточности, с которыми вы могли столкнуться при прочтении данного материала.