Сюэцинь Цзян: Я не идеализирую политику России по Ирану. Благотворительности здесь нет. Но есть интересы многих

В минувшую пятницу Дональд Трамп в письмах к лидерам Конгресса объявил о «прекращении враждебных действий» против Ирана. В этот же день он заявил, что Иран побежден: его флот потоплен, авиация уничтожена, экономика разгромлена, в политическом руководстве раздрай и паника. Правда, пока Тегеран не признал свое поражение, но морская блокада ускорит заключение «окончательной сделки».

По словам Трампа, уже сейчас перехвачено около полусотни иранских судов, а дальше эта цифра будет возрастать в геометрической прогрессии. Тегеран через несколько недель сам запросит подписать соглашение на выгодных для американцев условиях.

На самом деле, картина, которую рисует Трамп, далека от действительности. По факту сложилась классическая ситуация «ни мира, ни войны». Да, обмен ракетно-бомбовыми ударами прекращен, но на Ближнем Востоке находится 50-тысячная войсковая группировка США, в районе Персидского залива находятся авианосцы, из Европы в направлении Аравийского полуострова интенсивно летает самолеты транспортной авиации Пентагона.

Иран в свою очередь усиливает свою систему ПВО, наращивает выпуск беспилотников и дальнобойных ракет, производство которых находится глубоко по землей.

Читайте также

Сюэцинь Цзян: Путин и Си Цзиньпин уже поняли, чего ждать от Трампа в Иране, и без лишних слов приступили к делу Блокада США Ормузского пролива станет «последним выходом» гегемона

Главные задачи, которые ставили перед собой США и Израиль перед нападением на Иран, — смена режима и ликвидация ядерной программы Тегерана — не выполнена.

Более того, Ормузский пролив, через который проходит 20% поставок нефти и почти 30% СПГ, оказался в двойной блокаде — внутренней и внешней. Мировая экономика оказалась на пороге самого глубокого за последние десятилетия кризиса, сравнимого с ближневосточным эмбарго на продажу нефти в начале 70-х годов.

В Вашингтоне понимают, что зашли в тупик, но еще не до конца осознают последствия иранской авантюры Трампа. Администрация США попала в плен собственных мифов, которые делили мир на две части — Америка и все остальные.

«Гегемон» не учел, что мир за последние 30 лет сильно изменился. Тот же Иран теперь не мальчик для биться, каким его видели в Белом доме, а государство, способное дать отпор любому агрессору.

О том, как могут дальше развиваться события и чем обернется иранский кризис для самой США, рассуждает в своем канале на YouTube живущий в Пекине китайско-канадский аналитик Сюэцинь Цзян. Мы публикуем его мнение с некоторыми сокращениями.

Начну с самого простого — мифа об эффективной американской блокаде. Если верить западным СМИ, то создается ощущение, что мимо кораблей США муха не пролетит. На самом деле, когда нужно отправить нефть, Иран делает следующее.

Танкер загружается на острове Харк, выходит из Ормузского пролива и дальше идет вдоль иранского побережья на расстоянии 75−100 миль. Эсминцы США не подойдут к берегу ближе 200−220 миль. Это операционное правило, заложенное в инструкции ВМС США, потому что у Ирана есть противокорабельные ракеты, короткорадиусные крылатые ракеты, беспилотники, способные поразить корабли в этой зоне. Они полетят без промедления.

Дальше танкеры выходит в Аравийское море, потом в Индийский океан. Эсминец США может перехватить одно судно, два, три, но если их будет двадцать, то у американских ВМС никаких кораблей не хватит. И потом, захваченный танкер надо будет сопровождать в порт. Это выводит из операции одну, две или три единицы, и держать блокажу становится сложнее.

Так блокада постепенно превращается в решето. Но даже не это главное. Иран не зависит исключительно от морских поставок. У него длинная сухопутная граница с Пакистаном (более 900 км), через которую проходят шесть автомобильных и железнодорожных маршрутов. По ним уже сейчас идут поставки в Иран и из Ирана в Китай. Плюс есть маршруты через Каспий в Россию, коридоры через Турцию. То есть, говорить о блокаде, об «Экономической ярости», которая, как выразился глава Минфина США, должна задушить Иран за несколько недель, не приходится.

Об этом, конечно, знают, в Вашингтоне, но «продолжают театр». Для чего? Им нужна картинка. Когда на танкер с вертолета спускается грозная морская пехота, это, по мнению аналитиков Вашингтона, должно убедить американцев, что все идет по плану.

Это особенно актуально сейчас, когда рейтинг Трампа ниже 33%, цены на бензин растут, стратегические запасы нефти тают с каждым днем.

Через шесть месяцев промежуточные выборы в Конгресс, шансы на победу в которых республиканцев становятся все более призрачнее. Многие конгрессмены уже думают не о войне, а о том, как позиционировать себя перед избирателями. Поэтому да — нужны репортажи об удушающей блокаде. Они должны убедить зрителей в победе США.

Но Иран ведет свою контригру. В последнюю неделю министр иностранных дел Аракчи совершил стремительное турне. Сначала он прилетел в Пакистан, куда привез новую позицию иранского правительства.

Это были 10 требований, выдвинутые в начале войны, к которым добавилось еще одно — снятие американской блокады, это первый шаг к возобновлению переговоров. Без этого — никаких переговоров.

Что касается обогащенного урана, этот вопрос больше не «на столе». Иран — подписал международный договор о нераспространении ядерного оружия. Поэтому договору Иран имеет такое же право обогащать уран в мирных целях, как и любая другая страна. Всё, точка, дальше не обсуждается.

Это, на мой взгляд, ужесточение позиции. Иран не отступил.

Пакистан передал условия Тегерана в Вашингтон, а Аракчи отправился в Оман. Здесь он координировал с султаном вопрос управления Ормузским проливом. Главный тезис простой: этот пролив не международный, как утверждает Рубио, это территориальные воды Ирана и Омана. Так зафиксировано в Конвенции по морскому праву ООН. Кстати, США эту конвенцию сами не ратифицировали, хотя требуют от Тегерана что-то соблюдать. Это не самая сильная переговорная позиция.

Затем снова Аракчи полетел в Исламабад, где передал пакистанским посредникам скоординированное соглашение с Оманом. А дальше был визит в Москву — самая важная часть этого дипломатического спринта.

Обычно Путин не встречается с главами МИД напрямую, он встречается с президентами, но для Аракчи сделал исключение.

Читайте также

Сюэцинь Цзян: Иран поднимает цену войны для Америки. Вариантов у Трампа три. Третий — самый худший Цена войны — это не только счета Пентагона, это рынки, страховые тарифы, судоходство, нервозность импортеров нефти

Длинная встреча, теплый тон, фотографии для прессы. В составе российской делегации были не только Путин и Лавров, но и глава военной разведки. Это значит, что обсуждались не только дипломатические вопросы, но и военная координация, возможный обмен разведданными, или техническая помощь.

Обратило на себя внимание заявление Путина после этой встречи: «Россия стопроцентно поддерживает Иран». Это уже не язык посредника, это слова союзника.

А через несколько дней после визита Аракчи состоялся полуторачасовой телефонный разговор между Путиным и Трампом, в ходе которого основной темой был Иран. Обратите внимание на последовательность событий. Россия теперь не сторонний наблюдатель в этом конфликте, она — игрок, к которому вынужден обращаться Трамп, чтобы найти выход.

Я хочу сделать важную оговорку. Я не идеализирую внешнюю политику России. Москва преследует свои интересы. Никакой благотворительности здесь нет. Россия зарабатывает на высоких ценах на нефть. Каждый американский провал добавляет несколько долларов к стоимости бочки Brent и Urals.

Россия использует иранский кризис как рычаг собственных переговоров с Западом по Украине. Россия укрепляет свой статус на фоне ослабления американского. Логика Москвы реальна и ее нужно понимать. России выгодно, чтобы Иран не пал. Потому что падение Ирана — это новая база США на южном российском фланге.

А еще, что более важно, — удар по концепции многополярного мира, которую Кремль продвигает. Падение Ирана — это сигнал всем партнерам России, что она — ненадёжный союзник.

Россия сейчас делает то, что должна делать любая великая держава в подобной ситуации. Она поддерживает партнера, который ей выгоден. Не ради партнера, а ради собственных интересов.

И есть еще Китай.

Когда Хегсет и Бессент говорят о том, что нужно перевести экономику на военные рельсы и нарастить производство оружия, они исходят из логики Второй мировой войны, когда под выпуск бронетехники и самолетов, образно говоря, переводили заводы Форда и General Motors.

Современное точное оружие — это не танк и не бомбардировщик. Это система, в которой главное не металл и не мощность, а точность.

Читайте также

Сюэцинь Цзян: Американская разведка с удивлением рассматривает снимки Ирана, сделанные из космоса Что показывают фото со спутников, которые поступают в Пентагон и к Трампу

Точность же обеспечивается специальными компонентами, которые изготавливаются из определенных деталей. Ракеты Tomahawk, перехватчики PAC-3 для ЗРК Patriot и других систем требуют редкоземельных металлов. Они используются в магнитах систем точного наведения. Без них ракеты летит, но не попадает в цель.

Кто контролирует мировое производство редкоземельных металлов? С большим отрывом — Китай: 70% всей добычи, 90% переработки. И что происходит сейчас?

Китай ограничил поставки этих материалов в США не публичным эмбарго, это было политически слишком громко, а через лицензирование. Каждая партия требует разрешения китайских властей. Эти разрешения выдаются медленно, неохотно и в ограниченных объемах. На практике это означает, что «Боинг» и «Локхид Мартин» имеют ограниченные запасы. Никакой завод, никакая трехсменный режим, никакие госконтракты не смогут повлиять на увеличение выпуска продукции. Это структурная ловушка.

США десятилетиями вкладывались в китайское производство, считая, что экономят сотни миллиардов долларов на низкой оплате труда. Но когда возникла стратегическая ситуация, оказалось, что цепочка поставок критически важных вооружений проходит через территорию противника. Главное — быстро эту проблему не решить. Нужны новые шахты, новая переработка, новые специалисты. Если США сегодня решат вернуть производство домой, то ракеты у них появятся лет через 7−8, не раньше. А они для «войны на результат» нужны здесь и сейчас.

Исходя из этого, я вижу три сценария развития событий.

Первый. Трамп объявляет о победе и сворачивает операцию. Это классический американский маневр. Иран открывает Ормузский пролив, США снимают блокаду, ядерная программа становится предметом для дальнейших переговоров. Стороны сохраняют довоенный статус-кво.

Второй вариант — затяжная экономическая война, в которой Вашингтон постепенно проигрывает: Иран адаптируется через сухопутные маршруты, через Каспий, через платежи юанях, рублях, рупиях, реалах. Тегеран тоже не побеждает в классическом смысле, но выживает. А выживание против блокады — это форма победы.

Третий сценарий — эскалация конфликта вследствие случайного или нет удара: гибель американских моряков, атака на военную базу США приведут к тому, что Вашингтон будет вынужден отвечать. Опять начинается ракетно-бомбовый обмен — до следующих переговоров.

При всех трех вариантах Иран сохраняет свою государственность, а Америка теряет авторитет.

И вот еще что важно. Каждый раз, когда Белый дом планирует подобные операции, он совершает одну и ту же ошибку. США недооценивают противника. Это не случайность, а структурная особенность позднего имперского мышления. Его особенность в том, что своих противников Вашингтон воспринимает как декорацию, которую легко устранить.

Так было в 2022 году, когда Вашингтон намеревался развалить Россию санкциями. Она не развалилась. Так было с Китаем, экономика которого должна была сломаться из-за ограничений на полупроводники. Не сломалась. Так и в случае с Ираном, который поставить на колени должны были массированные бомбардировки. Иран не капитулировал.

Все это свидетельствует о том, что на наших глазах, через кровь и боль, формируется новый многополярный мир — нравится это США или нет.