Братнин дом

У Пети остался один брат, Вася. После того как померла их сестра, давным-давно. Неизвестно отчего. Болела, болела, да и отмучилась, а брату Коле тракторной гусеницей раздавило голову, она лопнула и сплющилась, глянешь — так аппетит прям пропадет до самого обеда.

Братья себя звали и давали звать уменьшительно, как салаги, никакого там по имени-отчеству, в деревне же все такие, все на «ты». Так еще и до беды было, не баре же. А так-то они собирались на пенсию, по годам. И вот они остались вдвоем на белом свете, круглые сироты, ну, не считая жен, детей и внуков.

Колю схоронили, зарыли в дешевом гробу с бодрящим сосновым духом, родня и соседи поели салатов, селедки с картошкой, котлет, приняли самогонки quantum satis. Коротко обменялись версиями — то ли сам по пьянке попал под трактор, то ли специально на него наехали, а мож, просто убили и подложили уже мертвого. За что убивать? Да мало ли, по пьянке с кем поссорился, чё кому сказал или даже сделал. Или не сделал. Например, не дал денег взаймы. Или долг не вернул. Или по морде дал и забыл кому и за что, а тот помнил и ждал своего часа. Да мало ли причин.

Кто-то удивился — а как же это Колька очутился в Подолине? Он же шел с Ромодановского, клал там печку кому-то. Нет бы домой, а он — в Подолино. Говорили, что он выпивал там у какой-то бабки. А у той сын, и у этого сына трактор был. Тот ли, которым задавило, другой ли — поди знай, поди разбери. А вдруг убили? Ну, к примеру, и убили. И что теперь, набегут знатоки и будут следствие вести, с Анискиным наперегонки? Ах-ах. Везде так, нормально.

Поминали покойного добрым словом: он ходил — печки всё клал. И они стоят еще, 30 лет с лишним, одна только дымит слегка. Мастер был! Щас таких нету.

Значит, зарабатывал, а потом, как положено мужчине — пропивал деньги. Как другие, не водил ватагу, один пил: основательный был человек. И ответственный: как получит деньги, так сперва крупы накупит, песку, а потом уж пьет. Хвалили от души, все так и было.

Добрые слова, да, были сказаны. Но деревенские все же цинично, простодушно и в целом верно полагали, что от Колькиной жизни проку было немного (не считая печек), а от смерти тоже горя никому не ожидается. Даже братья — и те ровно восприняли новость о трагедии, и не такое видали, одним больше, одним меньше, чего уж там. Они понимали, что и их смерть никого не ввергнет в депрессию, и рыданий ждать не след.

После Кольки никого не осталось. Вроде. Братья объявили себя наследниками, себя и больше никого.

Но не все так считали. Их племянница Танька, дочка давно помершей сестры, приехала из города на похороны и сказала:

— А вы бы мне оставили дом. Я летом буду приезжать с детьми. И с мужем.

— Ты-то причем тут?

— Я тоже наследница ведь дяди Колина.

— Нет, наследница была твоя мать, так она когда еще померла! Тебе не положено ничего, иди отседова.

— А куда ж мне ездить?

—  Да ко мне и будешь, к нам с бабкой, как всегда, — отвечал Петя. — Да ты и приезжаешь-то на неделю, пошто для этого дом держать?

— Будет дом — чаще стану ездить.

— Да ладно тебе. Садись вон за стол, закусим.

Причем все понимали, что Танька боится спать одна в доме, даже если не одна, все равно вскакивает среди ночи и подбегает к окну, не подошел ли кто злодей, да кому она нужна. И не ночевала б она все равно в том доме на другом конце деревни. Вряд ли б до этого дошло. Но дом — это ценность, и хотелось обеспечить будущее детей.

— А вам-то зачем дом еще один? У вас и так свои есть, — спорила она ради будущих поколений.

— Зачем? А пусть будет.

— Ну и был бы у меня.

— Нет. Мы дом продадим.

— Ну, давайте продадим.

— Это мы с Васей продадим, а ты ни при чем. Объяснили же тебе.

— Нет, если продавать — так деньги на троих поделить, моя третья доля.

— Да какая ж ты! Не понимаешь… Говорят же, не будет тебе ничего.

Дебаты на этом закончились.

— А что за дом вы делите, Николая — это который? — лениво спросил я, случившись при разговоре, который никто не держал за секретный, хоть вроде и деньги делили. Я подумал было про какой-то из коттеджей, какие давали еще при колхозе, трактористам и дояркам, и главному агроному тоже досталось. Хоть и 200 км от Москвы, а все ж кирпичные дома, ну или обложены кирпичом на худой конец.

Но оказалось, что спорное наследство представляло собой довоенный еще, до Второй мировой, тесный кривой сруб, где нижние венцы сгнили еще при старом режиме, черный шифер на крыше потрескался, а крыльцо провалилось, вход-выход был через кухню, через backyard.

— А чё продаете, деньги, что ли нужны? Аккумулируете?

— Гм…

— Купить что собираетесь?

— Нет, так — продадим, и все.

— А cash-то вам зачем в такое время? В доллары хотите перевести?

— На что нам доллары. Мы их и не знаем. Вон рубли пусть будут.

Петя при этом посмотрел на половицу, которая отходила и скрипела, если на нее наступить — там прятались сбережения, когда таковые заводились ненадолго.

Я им принялся было толковать про инфляцию, что вон в городах, включая Нью-Йорк, наоборот, в недвижимость люди вкладываются, а вы всё своим особым путем ковыляете. Сироту кинули, ну так хоть профитом распорядитесь грамотно, чтоб уж совсем некрасиво не смотрелось это. Про инфляцию им в одно ухо влетало, а из другого вылетало, конечно, они думали, что я хочу их кинуть на курсе доллара, который, по идее, знаю лучше, чем они. Меня слушать никто не стал. Типа городские, они ушлые, подальше надо ж от них.

Стали, значит, наследство оформлять. Поехали к нотариусу в районный поселок, а там говорят: вот, еще нашлась наследница! Покойник был расписан с ней, вот и всё. Как расписан, с Анькой — когда он с Шуркой не разведен! Шурка, законная жена, пропала, а эта объявилась. Темное дело. Не хуже чем у другого покойника, у Березовского. И братья сказали Аньке: «Мы тут жили, мы помогали матери и брату, тебя и не было тут вообще. Мы, говорят, через суд пойдем». Она испугалась: через суд! Дали ей сколько-то денег, мы тебе, говорят, даем за дом, наперед, еще не продавали даже. И — всё, она отстала, побоялась судиться.

А как продали, то и Таньке все ж дали 10 тыщ, много это или мало — сейчас не понять, какие это были годы — не вспомнить. Девяностый, что ли?

Так продали дом.

Деньги лежали, лежали, да в пять раз и подешевели. И тогда Петя сказал своей старухе: «Чтоб не пропали, купим телевизор цветной». А зачем? Уже есть один. Ну, все равно, а то деньги пропадут. Второй телевизор и не нужен, потому что один есть. А вдруг сломается? Вот и будет польза.

Продали дом каким-то москвичам.

Они вроде туда въехали, навезли мебели, ковров, все дорого, солидно. Потом дом обчистили. Новые хозяева про это узнали через два года, когда приехали за дом платить налог. А отдыхать они сюда ни разу не приезжали. Не жили они тут. Дом и сгнил. В нем уж нельзя жить. Дом, значит, сгнил, вслед за Колькой помер Петька, ни с того ни с сего. Следом — Танька преставилась, в молодые годы, такое теперь часто. Ей было плохо, и узлы, думала, на свежем воздухе все пройдет. И на парном молоке. Но коров в деревне уже не было, не осталось ни одной, и молоко везли из райцентра, а там делают из датского порошка. От него пользы нет. Муж Танькин получил инвалидность и из городской квартиры уж не выходит, куда ему ездить. Дети, которых покойница хотела на лето вывозить в деревню в дяди-колин дом, выросли и сами как-то живут, никуда их возить не надо. Телевизор запасной, купленный на выручку от продажи дома, был снесен в сарай и там зарос паутиной. Мож, его еще можно запустить! И он будет показывать про совецкую власть.

Да… Лет 10 еще назад или 20 домик в деревне считался богатством. Копили и занимали деньги, чтоб было, куда поехать в отпуск, на свежий воздух. Те времена уже и забылись. Теперь в деревнях сколько хошь пустых домов. Умирают старики, а дома остаются. Хорошо если дачники купят, так хоть обустроят. А так дом, если не сгорел сам собой, растаскивают — и всё.

Не в моде старые дома. Дачники — те новые себе строят. Только печку некому сложить, не осталось ни одного печника, после Кольки.

Так и печки на кой? Газ же везде провели. Прогресс не остановишь, невзирая на все усилия Льва Николаича, Колиного земляка. Из одной губернии они.

Фото: Владимир Вяткин/ РИА Новости